Онлайн книга «Если вы меня слышите. Книга 1»
|
Иногда в нем просыпался прежний Саня, самый первый, и начинал жалобно плакать и проситься домой. «Рот закрыл, – жестко затыкал его Симонцев номер два. – Слушать мешаешь». Слушать – это было то, чем он теперь занимался постоянно. Он слушал Чуму. Но не то, что тот говорил, а то, как он двигался. Как дышал. Как подергивал ключ на шее. Даже как портил воздух. Особенно как портил воздух! Когда у Чумы расстраивался кишечник, он становился раздражительным и постоянно пускал в ход кулаки. Простую эту связку Симонцев уловил не сразу, но когда уловил, понял, что это может облегчить им жизнь. Он поделился с Макаром и Геной. Поразительно, но в этот раз отличную идею подал не кто иной, как Рудной. — Ему это… клетчатка нужна, – со знанием дела сказал он. – Он хлеб постоянно жрет, вот его и пучит. — И где мы тебе эту клетчатку надыбаем? – осведомился Макар. — Чо-нить соображу, – с поразившим обоих апломбом заверил Рудной. И ведь действительно сообразил. Ни Макару, ни Симонцеву не пришла бы в голову подобная идея. Рудной на своих дежурствах принялся пердеть. Делал он это со вкусом и от души. Однажды в подвале Гена изобразил Макару и Сане, на что похожи его выступления во время уборки. «Брамс, елы-палы», – только и выдавил изнемогавший от хохота Илюшин, зажимая нос. Чума бесился и грозил страшными карами, но Гена заверил, что от него тут ничего не зависит. «Пищеварение у меня такое! Свекла нужна! Стасик, ты любишь свеклу?» Песню о пользе и сладком вкусе корнеплодов подхватили Саня с Макаром, и в конце концов коллективное давление сделало свое дело: в рационе Чумы появился салат из отварной свеклы. Варили ее, естественно, мальчики. Кабан снизошел до просьб и нашел им рецепт. Теперь раз в три дня на плите булькала полная кастрюля, из которой торчали багровые хвосты. Отмывать ее потом было трудно, но, как сказал Макар, лучше возиться с грязной кастрюлей, чем с дыркой от зуба. В последнее время Чума стал щедр на зуботычины. Двумя неделями раньше Саня возликовал бы: они нашли очередную кнопку управления Чумой. Но теперь надежды и восторженности в нем поубавилось. Он по-прежнему изучал своего мучителя. Понемногу в нем укрепилась мысль, что Чума и Кабан – не люди, они только притворяются людьми. Это все объясняло. И абсурдные нравоучительные речи Кабана, которые он толкал с таким видом, словно они сидели не в цементном подвале, а на трибунах футбольного поля, под солнышком, размякшие от жары. И затягивающее безумие Чумы. Саня заметил, что после монологов идиота в его собственной голове творится непорядок. Он начинал видеть яркие, перетекающие друг в друга картинки, абстрактные, но обладающие внутренним зашифрованным сюжетом. Например, солнце, то расширяющееся, то сжимающееся, в окружении разноцветных сияющих кругов, означало войну. Объяснить это логически он не мог. Эти картинки провоцировались монологами Чумы, как если бы тот запускал свое инопланетянское щупальце прямо в голову Симонцеву. Иногда Сане чудилось, будто стены камеры сдвигаются, так что не остается воздуха. Илюшин объяснял, что внутри есть вентиляция, и даже показывал отверстие, затянутое сеткой. Это не помогало. «Пришельцы, – колотилось у Симонцева в голове. – Твари. Чужие. Слизь вонючая». Он собирался рассказать Генке и Макару о своем открытии. Но тут произошло вот что: Чума, чистивший отварную свеклу, ткнул ножом себе в мякоть большого пальца и завыл, как пожарная сирена. «У Стасика бо-бо!» – надрывался он. С Саней случилось необъяснимое. Вместо того чтобы злорадствовать, он ужаснулся. Потащил Чуму промывать рану, замотал ему руку чистым полотенцем, потом искал пластырь и все это время бормотал утешительно, словно успокаивая ребенка, что сейчас все пройдет, у таракана боли, у Стасика не боли, а ножик плохой, фу, гадкий ножик, уберем его с глаз долой, видишь, Стасик, ножика больше нет, ну не реви, до свадьбы заживет… Он суетился над уродом и искренне, от всей души, жалел. Несчастный зареванный Чума из омерзительной инопланетной твари превратился в перепуганного малыша, запертого, как в скафандре, в огромном теле. |