Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 79 – Елена Михалкова

Поэтому он улыбался и вел себя как благовоспитанный мальчик. Благодарил за доброту, за науку, за вкусный обед… За невкусный благодарил тоже, потому что Кабан был очень чувствителен к любым проявлениям неучтивости. «Вы тут живете на всем готовом… – многозначительно говорил он. – Представляете, сколько пацанов с вами охотно местами бы поменялись?» – «Может, тогда этих пацанов сюда, а нас – на волю?» – мысленно спрашивал Саня.

Но вслух только соглашался.

Иногда Кабан начинал учить их жизни. «Знаете, что в школах надо преподавать? Как начальнику задницу лизать, – внезапно говорил он. – У нас этому не учат, а зря. На первом месте был бы предмет. Только лизать надо с умом, чтобы среди своих же не прослыть сами понимаете кем… – Он подмигивал. – А вообще навык полезный».

Кем трудится Кабан, мальчишки так и не поняли. Илюшин считал, что никакого начальника у него нет, а зарабатывает он мелким криминалом. Генка возражал, что Кабан по замашкам – стопроцентный прораб. Симонцев с криминалом еще худо-бедно сталкивался, а вот мир прорабов был к нему так же близок, как мир единорогов, так что мнения на этот счет он не имел. Все трое сходились лишь в одном: по отношению к ним Кабан ощущает себя вовсе не начальством, а кем-то вроде добросердечного соседа, опекающего чужих заброшенных отпрысков.

— Макар, а Макар, – спросил Симонцев, когда Кабан и Чума ушли. – Как у него это в башке состыковывается, а? Можешь объяснить?

— Что состыковывается?

— Ну, мы тут сидим, как в тюрьме…

— Хуже! – неожиданно перебил Гена. – В тюрьме и свиданки, и посылки можно передать, и врач, и всякое такое… У меня дядька сидел.

— Ну вот, тем более. А Кабан разговаривает так, будто он нам добра навалил полную тележку.

— Пес его знает, – признался Макар. – Сначала я думал, может, он псих. А сейчас думаю – не, все хуже. Нормальный он. Артур говорил, что каждый человек себя считает хорошим. А если и признает, что он плохой, то все равно в глубине души уверен, что так обстоятельства сложились, вынудили его быть засранцем. Наверное, у Кабана тоже мозги так хитро складываются, что он для нас вроде ангела-спасителя. А может, он шутит так. Это же Кабан. У него особо не разберешь.

Они допили чай и составили чашки в коробку.

— В спальне Кабана есть радио какое-то навороченное, – помолчав, сказал Саня. – Меня уже дважды одного там оставляли.

Илюшин даже привстал.

— Опаньки! – протянул он. – А чего раньше молчал?

— Да я без понятия, как с ним обращаться.

Выяснилось, что не знает никто. Рудной мог поставить забор в одиночку или разделать свинью. Илюшин – залезть в форточку или вскрыть несложный квартирный замок. Но ни один из них не имел дела с радиоаппаратурой.

— Да чего там, ручку крутишь… А потом слушаешь и говоришь туда, – без особой уверенности предположил Генка.

Симонцев с Макаром переглянулись.

— Не, ну в целом как-то так, наверное… – согласился Илюшин. – Блин, Саня, надо попробовать!

— А говорить-то чего? – почему-то шепотом спросил Симонцев.

— Да уж сообразишь!

* * *

Случай не выпадал почти две недели. Чума, словно что-то почувствовав, не спускал с Симонцева глаз. История с крыльцом Саню многому научила: он вел себя осторожно. Отгадывал загадочки. Слушал монологи Чумы о его драгоценной мамочке, которая ему присылает подарочки, мамочка добрая, мамочка всегда позаботится о Стасике… Невозможно было представить, что у Чумы действительно есть мать. У таких не бывает матери. Ни у него, ни у Кабана. Они ничем ее не заслужили.