Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 41 – Елена Михалкова

— Как их звали? – спросил Симонцев.

— Лысый, Рваный и Мочёный, – с серьезным лицом ответил Макар, но взглянул на Саню и засмеялся: – Шучу! Серега, Костя-химик и Ваня Беленький.

— Почему Химик?

— Наркоман, – объяснил Илюшин. – Дед Артур его вылечил. Запер в сарае, где раньше держали коз, посадил на цепь, как собаку, и только еду ему туда носил. Сам все делал, нас не подпускал. Говорил, что Костя либо помрет, либо вылечится. Если вылечится, то и славно. А если помрет, тоже хорошо, потому что лучше умереть, чем жить торчком. Нариков Артур презирал. Говорил, они душу обменяли на наркоту. У всех есть душа, даже у самых пропащих забулдыг, а вот у наркоманов – нету. Когда Костя из сарая вернулся домой, я его сначала даже не признал. Тощий, шатается, разве что насквозь не просвечивает. И тихий стал, молчаливый.

После разговоров с Макаром становилось спокойнее. Прошлый мир Сани Симонцева постепенно расплывался и отдалялся. Про родителей он не переставал думать, но мысли эти утратили остроту и превратились в тихий болезненный аккомпанемент, как если бы у него постоянно ровно ныло сердце. Они продолжали сниться ему, но во снах все меньше были похожи на себя настоящих.

С бабушкой и вовсе произошло что-то странное. Она превращалась в персонажа книги или даже мультфильма, наделенного одной-двумя характерными чертами. Он помнил малиновое варенье. Деревянную ложку, которую можно было облизать. Что еще? Очки. Две пары: для дали и для близи. Ее презрение к ворам. Но однажды, когда Саня вспоминал о ней, ему в голову закралась предательская мысль: да что бабушка понимала в жизни? Макар утверждал, что честность могут позволить себе только благополучные. «Если у тебя дома мать больная лежит и деньги нужны на лечение, пойдешь да украдешь. Что еще остается? А бабушка твоя никогда в нужде не жила».

Саня не знал, жила бабушка в нужде или нет. Это вообще была новая для него постановка вопроса. Когда он признался в этом Макару, тот засмеялся.

— Ну вот помнишь, ты про комнату свою рассказывал? Она у тебя отдельная. Сколько квадратов? Шестнадцать, надо полагать? А то и двадцать?

Симонцев понятия не имел, сколько в его комнате «квадратов». Просто комната: просторная, светлая. Возле письменного стола шкафчик для коллекции машинок – мама называет его глупым магазинным словом «витрина», – а чуть дальше шведская стенка.

Илюшин спрашивал: автомобиль есть в семье? А на даче зимой жить можно? Бабушка как дачу греет: печку топит или вентиль на газовом баллоне поворачивает? Мясо у вас сколько раз в неделю на обед? А фрукты зимой какие покупаете?

За этими простыми вопросами Сане открывалась жизнь, где у людей не было своих машин, на которых они под песни Высоцкого гоняли до дачи и обратно; не было не то что своей комнаты, но часто и дома; жизнь, где люди пили, кололись, нюхали всякую дрянь. Не то чтобы он не знал об этом раньше… Его никак нельзя было назвать рафинированным мальчиком. Но он никогда не задумывался всерьез, как много у него в действительности имеется.

Вернее, имелось.

Прежний Саня Симонцев, тот, номер один, тоже отдалялся, как бабушка. Превращался в двухмерную картинку из детской книги. Иногда, оглядываясь на себя, он не мог поверить, что действительно испытал сильнейшую обиду, когда на Новый год ему подарили велосипед вместо скейта. Или что всерьез обозлился на своего приятеля Валю Анкудинова, сбежавшего без него с географии. Казалось, это выдуманные эмоции. Он не мог их испытывать. Неправильный подарок и Валин побег не имели никакого значения. По-настоящему важным было другое.