Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 29 – Елена Михалкова

Второй Симонцев замер, обдумывая стратегию. Чутье подсказывало, что единственный способ выжить здесь – это принять все происходящее за норму. Здесь живут вот так. Значит, и ему придется. «Прикинься, что ты такой же, как они. Соображай быстро. Не удивляйся. Не ной».

И поскольку Симонцев номер один так и сидел зажмурившись, Симонцев номер два перехватил управление.

Он посмотрел на Макара. Илюшин ловил каждое движение Чумы. Тот вцепился руками в волосы, покачался и снова уставился на них. Глаза у него покраснели и слезились.

— Море волнуется ра-аз, – угрожающим шепотом начал он, – море волнуется два, море волнуется три…

Саня понимал, что теперь его очередь отвечать, но вид катающегося по полу Генки выбил из него остатки идей.

— Четыре, пять, шесть, семь, восемь, десять, – быстро сказал Макар.

В следующее мгновение он тоже свалился на пол, подвывая от боли.

Саня вскочил и попятился.

— Сядь! – не терпящим возражений тоном приказал Чума. – Сядь!

— Сядь на место! – прошипел Илюшин. – Хуже будет, осел!

— Море волнуется раз, море волнуется два, – забормотал Чума, когда мальчик послушался, – море волнуется три…

— Треугольник, – сказал Симонцев и непроизвольно вжал голову в плечи.

— Треугольник? – озадаченно переспросил Чума.

— Фигура такая. Треугольник. Морская. Морская фигура.

Он почти поверил в то, что все получилось. И даже когда Чума замахнулся, это выглядело как попытка напугать его, всего лишь напугать…

А затем снизу прыгнул грязный ковер, и Симонцев ударился об него лицом.

Ему приходилось дважды участвовать в дворовых драках, а еще однажды его не взяла анестезия в кресле стоматолога. Саня был уверен, что знает, что такое боль. Но ощущения, которые он испытал сейчас, не шли ни в какое сравнение с прежними. Он даже не почувствовал облегчения, когда за Чумой захлопнулась дверь.

* * *

— Если он что-то вбил в башку, само оно у него не вылетит, – сказал Макар.

Все трое сидели, прижимая к голове комья туалетной бумаги, намоченной холодной водой. Со стороны они напоминали трех обезьянок. Обезьянки стояли у бабушки на комоде. Саня знал, что это буддийские символы, они означают «не вижу дурного», «не говорю дурного», «не слышу дурного». Ему были известны даже имена обезьянок.

— Кикадзару, Ивадзару, Мидзару, – пробормотал он.

— Ты чего там, колдуешь?

Гена заинтересованно уставился на него. Только теперь Симонцев заметил, что синий кабан на его плече превратился в грязное пятно.

— Ой, татуировка твоя… Что это с ней?

Макар с Геной покатились со смеху.

— Аха-ха! Ты думал, реально наколка?.. – задыхался Макар. – Да я ее ручкой нарисовал! А круто было бы… Сидим тут, как зэки… купола с крестами бьем…

Он вытер слезы и похлопал Саню по спине:

— Это мы от скуки изгалялись. Тебе тоже нарисую, если захочешь.

— У тебя ручка есть?

— И ручка, и карандаш. Утром выдают, вечером отбирают. Кабан бдит.

Симонцев покрутил это известие в голове. Ручка, карандаш… Можно попробовать подать сигнал наружу…

— Записку хочешь написать? – проницательно спросил Макар. – А я давно предлагаю снять с Геннадия кусок кожи, как индейцы делали.

— Я те сниму!

— Свернем в трубочку и отправим с почтовым голубем на материк! – не унимался Макар.

Саня фыркнул. Резь в ухе наконец-то прекратилась, и он познал расслабленное счастье человека, у которого ничего не болит. Спустя несколько секунд все трое уже хохотали.