Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 189 – Елена Михалкова

— Кто-то хоть что-нибудь вообще замечает, кроме меня? Ну я так и полагал. Подайте мне пиццу, мои верные… э-э-э… пицценосцы! Разрешаю вам облизать коробку!

Макар засмеялся сквозь слезы.

— Величайшим повелением я объявляю войну ублюдкам, которые говняют пиццу ананасами! – Саня потряс невидимым мечом. – Жгите их! Крушите их! Запихайте им ананасы в дупло!

— А-а-а-а! И кетчупом сверху!

— Даешь кровавую баню!

Гена открыл дверь и остановился на пороге, пораженный зрелищем. Ему в спину воткнулся Чума. Илюшин и Симонцев хохотали, как безумные, брыкались и выкрикивали что-то невразумительное. Увидев Рудного, они попытались успокоиться. Но оба то и дело всхлипывали и с трудом переводили дух.

На Генку навалилось облегчение. Когда он уходил, Симонцев был полупрозрачный. Казалось, посмотришь на просвет – и через него будут видны стены. В глубине души Рудной не был уверен, что, вернувшись, застанет его в живых. Теперь же рядом с Илюшиным сидел совершенно нормальный пацан, даже с румянцем на впалых щеках.

— Я бы уже сожрал что-нибудь, – непринужденно сообщил Симонцев. – Стасик, голубчик, изобрази нам полдник! Что мы желаем на полдник?

— Окрошку, – подключился Макар.

— Кулебяку, – неожиданно для себя выпалил Генка.

— Значит, кулебяку с окрошкой, – решил Симонцев.

И все трое захихикали как дурачки.

Чума ничего не сказал. Он молча попятился, словно боялся, что это его сожрут, и они слышали, как он запирает дверь сначала на ключ, а потом задвигает засов.

* * *

Спроси кто-нибудь Симонцева, хочет ли он вернуться к прежнему состоянию, Саня даже не понял бы, о чем речь. Он не помнил себя прежнего. Только отдельные черты: глуповатость, наивность… Неосторожность.

Календарь уверял, что он провел у Кабана и Чумы шесть месяцев. По его субъективному времени прошло около шести лет.

Он ожидал, что Кабан станет припоминать ему попытку убийства брата, а сам Чума примется мстить. Эти мысли не вызывали в нем ровным счетом ничего. Он больше не боялся боли. Не боялся страха. Воспоминание о земляной яме вызывало в нем не панику, а пьянящее воодушевление. Приведи его Чума в сарай – Саня плюнул бы ему в лицо и спрыгнул бы в могилу.

Но в сарай их больше не водили.

Жизнь вернулась на круги своя быстрее, чем он мог вообразить. У Кабана все было просто. Живой? Значит, способен постирать белье и отдраить полы.

Что касается Чумы, с таким же успехом Симонцев мог тыкать в него не ножом, а зубочисткой. Саня не наблюдал никаких последствий своего безумного нападения. Перевязывая сам себе раны, Чума охал и кряхтел, но было ясно, что ему не больно и не страшно. Отныне их с мальчиком объединяла общая тайна. Чума ни словом не обмолвился брату про дохлую крысу. А Саня держал язык за зубами. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание. Скажи ему кто-нибудь о таком месяц назад, мальчик решил бы, что над ним издеваются. Молчаливое взаимопонимание – с Чумой?!

И все же это было так. Чума, не выражая этого ни словом, ни поступком, признавал, что был неправ. Совесть его – если только к Чуме была применима такая нравственная категория – оказалась нечиста. С некоторых пор Саня знал это так же точно, как определял время. Просто знал – и все.

Ему приходилось напоминать себе, что это имеет значение. Что он должен радоваться. Или хотя бы чувствовать удовлетворение.