Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 143 – Елена Михалкова

— Я этим никогда не интересовался.

Чистая правда. Зачем ему знать имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Вместо розы ему вдруг привиделась глумливая морда однорогой белой козы, сунувшаяся прямо в окно следовательского кабинета. Горизонтальные зрачки – как прорезь, в которую нужно опустить то ли монетку, то ли талон. Совсем недавно он это проделывал… Где же? Ах да, в больнице, с пропуском.

Морда приблизилась. В прямоугольники зрачков теперь можно было бы просунуть, как письмо в дверную щель, целую энциклопедию. «Энциклопедия жизни Алексея Малявина», – подумал он ни к селу ни к городу. Коза пахнет козой, хоть Машкой назови ее, хоть Зорькой. В кабинете невообразимо воняло зверем, и запах становился все сильнее. Неужели следователь не замечает? Или это от него и тащит?

— … слышите? Алексей Петрович!

Давыдов, прищурившись, озабоченно смотрел на него.

— Должен был передать, вы сказали. Но не передал?

— Нет. Я заболел. Написал ему, что все откладывается. Он согласился ждать неделю.

— Вы уже назначили место и время? – быстро и жадно спросил следователь. – Как произойдет передача?

Никакой он был не пес, а пиявка. Охотничья пиявка.

— Злой вы человек, – неожиданно пробормотал Малявин. – Ну что вам от меня нужно?

Он наклонился вперед и уткнул лицо в ладони. Изнеможение накрыло его, как снежная лавина. Под снегом не хватало воздуха. Он снова не мог продышаться.

— Где состоится передача? Во сколько? – Его грубо тряхнули за плечи. – Где? Во сколько?

— В воскресенье…

Лицо следователя заволокло пеленой. Он настойчиво спрашивал что-то, но в голову Малявина ввинтился тонкий металлический звон. Звон заглушил все звуки, заглушил даже усиливавшуюся боль в грудине, которая растеклась в спину и в шею, словно армия врага, хлынувшая в брошенный на разграбление город. Малявин помотал головой, пытаясь избавиться от омерзительного звука. Его охватила паника. Он пытался дышать, пытался крикнуть, что врач все-таки нужен, только пусть будет пожилой, опытный, а не эти… И врач наконец склонился над ним. Малявин на мгновение облегченно перевел дух, но заглянул врачу в лицо и увидел темно-желтую радужку с горизонтальным зрачком. Глаза были веселые, смеющиеся, и от этого Малявина охватил ужас, подобного которому он не испытывал никогда в жизни и даже не представлял, что человеческое сердце способно такое выдержать.

Оно и не выдержало.

Утром в воскресенье Кабан вошел после завтрака в камеру, оглядел пленников и ткнул в Симонцева пальцем:

— Ты! На выход.

Саня знал, что сегодня воскресенье, потому что так говорил календарь. Его записи понемногу обрастали подробностями. Все благодаря Илюшину, который ухитрился стащить в забое целую тетрадку – старую, пожелтевшую, с листами сухими и твердыми, как высохшие кленовые… И все же пригодную для записей. Вдвоем они продумали свою собственную тайнопись. Загогулина означала вечерний визит Кабана. Загогулина с точкой в центре – шмон. Перечеркнутая – не было ни шмона, ни Кабана. Тетрадные листы, испещренные закорючками, понемногу превращались в дневник.

Место для него отыскал, неожиданно, Рудной. Он отвинтил полую алюминиевую штангу, которая служила перилами для верхней койки, свернул календарь в трубку и сунул внутрь. Правда, чтобы что-то записать, приходилось каждый раз возиться с болтами, но Саня упорно и терпеливо заносил на тетрадные листы все, что казалось ему важным.