Книга Повелитель стали, страница 197 – Рейчел Шнайдер

— Король не всегда был таким, каким ты знаешь его сегодня, – говорит она, устремив на меня многозначительный взгляд поверх очков. – За каждое новое приобретенное богатство, за каждое усиление власти и магической силы приходится платить. С каждым таким разом твоя душа понемногу разрушается. Ты понимаешь, о чем я?

Она очень смелая, раз затронула вопрос о власти и магической силе, которых у короля так много, и я склоняю голову, как это делают в Кенте, чтобы показать, что согласна, и бросаю на нее короткий понимающий взгляд.

— Да, понимаю.

По потайному коридору я добираюсь до своей комнаты и провожу несколько часов, изучая текст об огненных камнях и сравнивая его с тем, который нахожу в книге об оружии. Там повторяется то, что уже рассказал Экер: оружие, изготовленное из огненного камня, слушается того, кто его создал. Это единственное оружие, способное лишить человека магии, вырезать ее из него, и оно очень редкое, поскольку огненный камень трудно отыскать и сложно обработать.

Ума, та сеявшая разрушения заклинательница света, о которой рассказывал Экер, была низвергнута как раз с помощью огненного камня. Ее предал ее любовник, который растолок этот камень в мелкий порошок и подсыпал его в еду, отчего королева Ума тяжело заболела. Хотя таким образом было доказано, что она не так непобедима, как считалось, в людях все равно засел страх перед любым носителем этого дара. И, почитав о ее беззакониях, я их почти не виню.

У меня начинает рябить в глазах, когда я то и дело переключаюсь с одного текста на другой. Обе эти книги были написаны задолго до того, как король Эдмонд взошел на престол, и даже до предыдущих королей, сведения о которых сохранились в анналах. Нет никакой возможности определить, насколько они достоверны.

Меня не покидает настойчивое желание рисовать, и я то и дело поглядываю на альбом, который подарил Экер. Наконец, взглянув на него, наверное, в сотый раз, я протягиваю к нему руку. Не знаю, сохранил ли Экер способность заглядывать в мои мысли, когда я рисую, но есть только один способ это выяснить. Отогнув обложку альбома, я прикладываю кончик карандаша к чистому листу и закрываю глаза.

Я задавалась вопросом, не была ли моя любовь к рисованию каким-то образом связана с Элэхой, как будто мною двигало одиночество, а вовсе не жажда творчества. Но нет, стремление рисовать вернулось ко мне в полной мере, как только Узы Сопряжения заняли законное место.

Открыв глаза, я с наслаждением провожу карандашом по бумаге. Рисование всегда помогало мне прояснить мысли. Большую часть дней в Элэхе я проводила, с нетерпением ожидая того момента, когда смогу вылезти на крышу своей хижины, где могла позволить себе просто погружаться в грезы. Я рисовала все, учась композиции методом проб и ошибок. Я начинала с простых изображений деревьев, затем лодок, потом стала делать наброски птиц и насекомых. И перешла к рисованию более сложных предметов, таких как человеческие лица, только когда речь зашла о Кее.

Я вздыхаю. Кей.

По правде говоря, я не знаю, любила ли я Кея. То есть я знаю, что любила его – что люблю его, – но я не любила его по-настоящему, как женщина может любить мужчину. Теперь я понимаю, как могла запутаться. Он был моим лучшим другом и самым близким человеком в окруженном океаном поселении, где люди не очень-то хотели со мной общаться. Естественно, что я прильнула к тому, кто утверждал, что любит меня, к первому мужчине, который поцеловал меня, который интересовался, как прошел мой день, который хотел меня.