Книга Тени княжеской усадьбы, страница 77 – Елена Михалёва

Но странным образом пустота в стене казалась теперь мелкой, почти незначительной неудачей. Она тускнела и растворялась в гораздо более чёрной и бездонной пустоте, которая разверзлась у неё внутри с уходом Якова. В ушах эхом звучали его слова: «…прекрасная, глупая отвага… моя… погубите…»

Нужно было бежать обратно в зал. Ужин наверняка уже начался. Ирецкая хватится. Нажалуется родителям. Накажет. Возможно, даже передника на месяц лишит и опозорит тем на весь институт. Что тогда скажет Мария Фёдоровна? Нужна ли ей будет столь бесполезная личность в её тайном женском обществе?

Но Варя не двигалась.

Посреди её внутреннего хаоса вдруг вспыхнула единственная, обжигающе ясная мысль, простая и непреложная, как очевидный закон природы: солнце встаёт на востоке, земля круглая, а Яков Апраксин…

Он ей небезразличен.

Не как союзник, наёмный работник или источник информации. Просто так. Со всей своей колкостью, тайнами и невыносимостью.

Это было самое опасное открытие из всех возможных. Опаснее пустого сейфа, убийства Аглаи и любых финансовых афер Голицына. Потому что с этого момента ни один её расчёт, ни одно решение не будут по-настоящему свободны. Потому что теперь у неё есть слабость. А в игре, в которую она ввязалась, слабость – верная смерть. На слабости у неё права нет.

Воронцова глубоко, с дрожью выдохнула. Она в последний раз окинула взглядом разорённую комнату князя – сдвинутую мебель, снятую картину, зияющую нишу – и, поправив платье, направилась к двери. Надо было безотлагательно возвращаться в зал, к Герману, Ирецкой и притворству светского общества.

Но не успела она дойти до двери, как её привлёк блеск: что-то маленькое лежало на полу возле рамы с пейзажем Озёрок.

Воронцова торопливо подняла вещицу и поднесла к лицу, стараясь лучше разглядеть в тусклом свете. Это была золочёная пуговица, на которой красовался герб – два скрещённых золотых пушечных ствола и символ Французской Республики. Фурнитура, несомненно, непростая. Однако никак не вяжущаяся с гардеробом князя или кого-то из его слуг.

В имении Голицыных, пропитанном духом патриархальной старины, такая пуговица была столь же чужда, как красное знамя Парижской коммуны в апартаментах русского дипломата.

Воронцова провела пальцем по резьбе. Позолота не была стёрта, значит, вещь не старая и не ношенная подолгу. Скорее всего, с новой, мало использованной одежды. Вывод был однозначен: в доме, под видом слуги или благодаря чьей-то помощи, скрывался человек, связанный с французскими военными или дипломатическими кругами. И этот человек побывал в комнате князя до прихода Якова.

Призрак из гадания начал обретать вполне материальные и весьма опасные очертания.

Варя вернулась в бальный зал, как раз когда князь пригласил гостей в большую столовую. Огромные золочёные двери, ведущие в следующее помещение, распахнулись. На фоне общего движения появление Воронцовой прошло почти незаметно. Почти.

Марья Андреевна, от которой до сих пор не отходил Эскис, тут же поймала её взгляд. В прищуренных глазах читался немой вопрос. Варя ответила дежурной улыбкой, слегка приподняв плечи в едва заметном изящном движении. Будто и не отлучалась никуда вовсе, а просто стояла в стороне за колонной, чтобы немного отдохнуть от суеты праздника. Ирецкая только дёрнула бровью, но подходить с расспросами не стала. Её более занимала беседа с доктором и необходимость сопровождать воспитанниц к застолью.