Книга Тени княжеской усадьбы, страница 42 – Елена Михалёва

Ирецкая, сидевшая с невозмутимым, но скорбным видом, повернулась к нему.

— В подобной просьбе, Михаил Александрович, нет нужды, – с гордостью произнесла она. – Мои воспитанницы – не просто одноклассницы. Они дружная семья в стенах института и поддерживают друг друга в радости и горе без всяких напоминаний.

Князь, казалось, был искренне тронут её словами. Варе даже почудилось, что его глаза увлажнились в приступе сердечной признательности.

— В таком случае я спокоен. Благодарю вас, Марья Андреевна.

Общество стало медленно расходиться. Старшие гости – Бражников, Дашков и Гаркевич – удалились в гостиную, где, судя по всему, собирались устроить партию в карты, чтобы рассеяться. Институтки, окружив Венеру верной стайкой, повели её в зимний сад – под предлогом полюбоваться на иней на стёклах. Варя двинулась вместе со всеми, но на полпути вдруг остановилась.

— Mon Dieu! – воскликнула она, за что немедленно получила осуждающий взгляд Ирецкой. – Я, кажется, платок в столовой оставила. Ступайте, я вас догоню немедля.

Она развернулась и пошла обратно по пустеющему коридору. Её сердце заколотилось. Целью её крошечной лжи, разумеется, был не платок, но сам князь Голицын, которого она заметила входящим в кабинет. Странное тревожное предчувствие заставило Воронцову вернуться.

Когда она подошла ко входу, то замерла. Дверь была приоткрыта. Всего на палец. Но этого было достаточно.

Из кабинета доносились голоса. Сдержанные, но оттого ещё более напряжённые. Слишком увлечённые беседой, чтобы вспомнить о приоткрытой двери или задуматься о том, что их могли намеренно подслушивать.

Обыкновенно зычный, басовитый голос князя Голицына растерял всю утреннюю решительность:

— …не может быть… вы уверены?..

И в ответ – тихий, безжалостно-чёткий, профессиональный тон Алексея Константиновича Эскиса. Именно таким, холодным и острым, должен быть голос хирурга, констатирующего неотвратимое:

— Абсолютно. Она не могла получить такие повреждения от одного лишь падения. На предплечьях, примерно здесь и вот тут – свежие кровоподтёки, как от сильной хватки. Пальцы сдавливали её руки так, что остались синяки. Это следы борьбы, Михаил Александрович. Её держали. Она вырывалась. Затем ударили по лицу. Наотмашь. Так, что на скуле осталась глубокая ссадина. Вероятно, от перстня или кольца.

Ответом стал сдавленный стон:

— Господи помилуй…

И снова голос Эскиса, методичный, как отчёт:

— Следов на снегу вокруг нет – всё замело новым слоем к утру. Это удобно. Но на том камне, о который она якобы ударилась, нет ни мозгового вещества, ни достаточного количества замёрзшей крови, которая была бы при таком ранении. Её перенесли на это место уже мёртвой.

Повисла пауза.

Варя не дышала, прижавшись спиной к холодной стене возле двери.

— Михаил Александрович, это убийство.

Раздался глухой удар – так бьют кулаком по столу в момент немого отчаяния.

Воронцова запоздало вздрогнула.

— Молчите. Ради всего святого, молчите… Вы видели тело. И я видел. Но что я могу? Объявить, что у меня в доме накануне бала для дочери умертвили горничную? Нет. Не может этого быть. Несчастный случай. И должно так оставаться. Должно! Хотя бы до утра понедельника. Алексей Константинович, я вас Христом Богом прошу, помолчите немного!