Книга Между пулей и любовью, страница 4 – Владимир Колычев

— Небанный день! Рэм, братуха! — Чумак раскинул руки.

Он улыбался, радуясь долгожданной встрече, но при этом озадаченно смотрел на заплывший глаз Рэма. Хорошо его распечатали, качественно, но зубы вроде целые, это главное.

— Что у вас тут за дела? Я иду, смотрю, бегут, драка, говорят, на барахле.

— Да я и сам бы хотел знать, что у нас тут за дела! — Рэм резко глянул на Беляша. — Кто это здесь так нагло наш асфальт топчет?

— Так солнцевские это, барахолка открылась, они сразу приперлись.

— Солнцевские, ну как же без них? — скривил губы Рэм.

Пацанская движуха у него в крови, сам в конторе состоял, казанским подражали, люберецким, про солнцевских слышали, но краем уха. Люберецкие гремели, Москву на уши ставили, пока не успокоились. Пацаны повзрослели, вытряхнули дурь из головы, движение шло на спад, пока снова не громыхнуло. Люберецкие сошлись с долгопрудненскими за контроль над Рижским рынком. Но это схлестнулись за место под солнцем самые отчаянные пацаны, те, которые не боялись поплатиться своей свободой, а то и головой за недетские шалости. В моду вошел рэкет со своими звериными законами, люберецкие бандиты, долгопрудненские, солнцевские объявились, эти скооперировались с ореховскими, очень серьезные ребята. И это расклад на девяностый год, а сейчас девяносто второй, Рэм уже и не знал, кто на ком стоит, но догадывался, что солнцевские стали еще круче. И опаснее. А он перешел им дорогу. Тихо пока, но душно, гроза возвращается.

— Слышал, слышал, — закивал Чумак. — Пол-Москвы, говорят, держат.

— И эта половина Москвы давить нас будет, — Рэм тяжело смотрел на Васю.

Он-то свой выбор сделал, ему деваться некуда, будет биться до конца. И Беляш вмазался, и Весельчак, а Чумак еще может соскочить.

— Или ты не с нами? — в упор спросил Рэм.

— Как это не с вами? — Чумак приложил пальцы к тельняшке, как будто собирался рвануть ее на себе.

— Если разбегаемся, держать никого не буду! — Рэм глянул на Беляша, на Весельчака. — Сам буду!

— Самого тебя вымочат и высушат, — усмехнулся Егор. — А с нами хоть какой-то есть шанс держаться на плаву.

— Если высушат, то вместе с нами, — кивнул Чумак.

— А может, и мы высушим, — пожал плечами Весельчак. — Вон сколько пацанов без дела маются…

— Сколько? — резко спросил Рэм.

— Ну, Дылда, Кайзер, Марат, Хамид… Молодняк подрос, копытом бьет… Фабричных можно подтянуть, мы с ними уже не бодаемся… Короче, соберем толпу.

— А солнцевские с волынами подтянутся.

— Может, солнцевские, а может, залетные. Сейчас все, кому не лень, солнцевскими называются. Куда ни плюнь, ореховские, бауманские, измайловские, коптевские. Тьмутараканскими никто не хочет быть. А знаешь, сколько их здесь, таких залетных… Ты кого-нибудь из этого бычья знаешь? — обращаясь к Беляшу, спросил Весельчак.

— Не видел никогда.

— Понаехали? — спросил Рэм.

— Так все хлебные места в Москве, а все уже поделено. Бауманы центр держат, коптевские север, солнцевские с ореховскими юг и запад, измайловские — восток. Мы где-то посредине, между измайловскими и солнцевскими.

— Все-то ты знаешь, братан!

— А ты бы с мое помотался… — начал было Весельчак, но Беляш его перебил.

— Рэм, ты даже не представляешь, как трудно в Польшу мотаться, то с одной пшечкой, то с другой… Сколько их там у тебя? — Егор положил руку Мише на плечо.