Книга Сосед сверху, страница 32 – Елена Валерьева

— У меня есть шанс закрыть дело окончательно, — сказал я. — Но придётся идти до конца. И это уже не тот уровень, где можно сделать вид, что тебя ничего не касается.

Лида не отвела взгляд.

— Меня уже касается.

— Да.

— Тогда говори всё.

И я рассказал. Без героизма. Без недомолвок, которые “для её же блага”. Про людей, про документы, про связь аварии Анны с теми, кто давно привык выходить сухими из чужой крови. Про то, что, если сделать всё правильно, можно наконец не просто отбиться, а ударить так, чтобы они больше не встали рядом с нашим домом. Когда я закончил, на кухне было так тихо, что стало слышно, как за стеной кто-то включает воду.

Лида долго молчала. Потом встала, подошла ко мне и положила ладони мне на лицо. Очень просто. Очень бережно. И от этого жеста всё внутри сжалось хуже, чем от любой угрозы.

— Значит, будем делать правильно, — сказала она. — Вместе.

Я накрыл её руки своими и впервые за очень долгий срок почувствовал не облегчение даже, а что-то куда глубже. Не одиночество в борьбе. Не долг. Не вину. А почти забытое ощущение, что рядом есть человек, который не просит быть непобедимым. Просто просит не исчезать. И, возможно, именно это и было самым опасным. Потому что теперь мне действительно было что терять.

Соня пропала на восемнадцать минут. Я потом точно знала цифру, потому что в такие минуты время перестаёт течь и начинает врезаться в память отдельными острыми кусками. Это произошло в субботу, днём, когда во дворе пахло мокрым песком, чьим-то супом и обычной жизнью, которая, как всегда, делала вид, что ничего страшного не случится. Соня рисовала мелом у скамейки под окнами, Кнопка носилась по кругу, Платон наблюдал с балкона, а мы с Тамарой Ильиничной обсуждали, почему мужчинам после сорока надо запрещать покупать себе кожаные куртки без женской экспертизы.

Я отвернулась буквально на минуту. Секунды на разговор, ещё несколько на то, чтобы поднять уроненную Кнопкой игрушку. Когда снова посмотрела к скамейке, Сони там не было. Сначала мозг отказался принимать это как факт. Он предложил три разумные версии: отошла за мячом, забежала в подъезд, спряталась за машиной. Потом я увидела пустой асфальт, белый мелок на краю бордюра и серого зайца, лежащего в луже.

Меня будто ударили в солнечное сплетение. Я даже не закричала сразу — просто перестала нормально дышать. Кнопка, почуяв мой ужас, тоже застыла, а потом начала лаять так, как лают не от злости, а от настоящей тревоги. Тамара Ильинична мгновенно перестала быть старой женщиной с язвительным языком и стала чем-то гораздо страшнее: сосредоточенной взрослой, которая сразу поняла масштаб беды.

— Лида, — сказала она резко. — Не стой.

Я сорвалась с места. Обежала двор, подъезд, арку, лестницу, снова двор. Звала её, наверное, слишком громко, потому что окна начали открываться одно за другим. Люди высовывались, спрашивали, что случилось, а мне хотелось орать на весь мир только одно: девочка исчезла. Не “куда-то делась”. Не “задержалась”. Исчезла. В старом тесном дворе, где все всё видят, пропал ребёнок, и от этого сам воздух стал чужим.

Арсен приехал через четыре минуты после моего звонка. Я не помню, как говорила. Кажется, просто выдохнула в трубку: “Сони нет”. Этого хватило. Когда он вбежал во двор, я впервые увидела на его лице не просто страх, а что-то почти первобытное. Без всякой мужской выдержки, без привычного самоконтроля. Он спросил только одно: