Книга Я тебя разлюбил, страница 22 – Тори Грам

Но впервые она подумала о будущем и в этом будущем был не Артём. В будущем был Олег. Пока ещё не близкий, не родной, но уже тёплый.

Тем же вечером Артём вёз сына обратно домой и молчал. Ваня почти спал, клевал носом, но ещё боролся с дремотой. Хороший день. Правильный. Но внутри у Артёма скребло.

— Пап, а мама сегодня красивая была? — вдруг спросил Ваня сонным голосом.

— Что?

— Ну, ты утром сказал маме:«Выглядишь». А мама красивая была?

Артём сжал руль сильнее.

— Мама всегда красивая, — ответил он.

— А дядя Олег говорит, что мама сияет, — заметил Ваня зевая. — Как лампочка.

Машина вильнула. Артём перестал дышать. Не на секунду, на целую вечность. В ушах зазвенело. Он смотрел на дорогу, но не видел её, перед глазами стояла картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном, с его Яной. Говорит«сияешь».

— Какой дядя Олег? — спросил Артём, и сам удивился, как жёстко прозвучал его голос.

— Мамин друг, — Ваня уже почти спал. — Он в теннис играет вместе с мамой. Он хороший. Добрый. Мне робота подарил.

В салоне повисла тишина.

Артём смотрел на дорогу и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой, обжигающий узел. Это была ревность. Не осознание, не грусть, а самая настоящая, животная ревность. Она накрыла его с головой, лишила воздуха. Перед глазами встала картинка: чужой мужчина в его доме, с его сыном на руках, с его Яной. Смеётся, дарит роботов, говорит«сияешь». Имеет право. И от этого«имеет право»хотелось крушить всё вокруг. Бить кулаками по рулю. Кричать. Но он не мог. Потому что сам отдал это право. Сам. Своими руками.

Он сам ушёл. Он сам отказался. Он сам сказал:«чувства угасли». Он своими руками открыл дверь и выпустил её в другую жизнь. И теперь в этой жизни есть кто-то другой. Кто-то, кто видит её сияние. Кто-то, кому она, возможно, уже не скажет«не сейчас». И от этого ревность становилась только горше. Потому что злиться было не на кого. Только на себя.

Артём стиснул зубы так, что заломило челюсть, и прибавил скорость. Снег за окном падал всё гуще, но он не замечал. Он видел только её лицо и того, кто теперь был рядом с ней.

Темнота за окном сгущалась. Первый снег новой зимы падал на лобовое стекло и разбивался о дворники — мелкий, колючий, как пепел. Как то, что осталось от его прежней жизни. Он вёз сына домой, к ней. И впервые в жизни не знал, имеет ли право называть этот дом своим. А она сейчас сидела там, на их кухне, и, возможно, больше не ждала его.

Январь пришёл в город белым безмолвием.

Новый год отгремел салютами и затих, оставив после себя обёртки от подарков и запах хвои. Мороз рисовал на окнах замысловатые узоры, сугробы во дворах выросли так высоко, что детская площадка утонула в них по самые горки, а воздух стал колючим, звенящим, почти стеклянным. Дни сделались короткими, как вздох, и темнота наступала рано. Синяя, глубокая, беззвёздная. Но Яна больше не боялась темноты. Она научилась зажигать свет сама.

Этот Новый год они с Ваней впервые отмечали вдвоём. Только она и сын. Без Артёма, без его вечно уставшего молчания перед телевизором, без дежурного «нормально»на её предложение испечь пирог. Они купили живую ёлку — пушистую, пахнущую лесом, и Ваня сам вешал игрушки: кривовато, но с таким усердием, что Яна не поправляла. А Олег принёс гирлянду и сказал, что ёлка должна гореть,«иначе Дед Мороз не найдёт». Он ушёл до полуночи, торопился к дочери, но Яна знала: он был рядом. И это было важнее любых слов.