Книга Развод. Ты мое спасение, страница 71 – Мира Спарк

— Не спишь? — шепотом спрашиваю.

— Нет, — отвечает он. — А ты?

— Тоже.

Молчим. В темноте каждый думает о своем. Я прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Все смешалось в клубок, который не распутать.

Слышу его дыхание. Неровное, неспокойное. Он тоже не может уснуть.

— Давид…

— М-м?

— Страшно, — шепчу.

Он молчит несколько секунд. Потом говорит:

— Знаю. Но мы справимся.

Уверенно так. Будто и правда верит.

Я закрываю глаза и незаметно уплываю в сон — тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от запаха кофе с нотками шоколада и карамели. И еще что-то — яйца, помидоры, перец.

Открываю глаза. На кухне горит свет, Давид стоит у плиты. В футболке, в джинсах и босиком.

— Ты чего не разбудил? — сажусь на диванчик, и голос у меня хриплый и сонный.

— Поспать надо было, — не оборачивается. — Шакшука будет через пять минут.

Яйца в томатном соусе, с перцем, с чесноком — моя любимая. Тогда мы жили в маленькой однушке, и он вставал раньше меня, потому что я не могла смотреть на еду без тошноты. А потом полюбила, и он готовил ее каждое воскресенье.

На столе уже стоят две тарелки, вилки, чашки. Кофе в турке бурлит.

— Ты в магазин ходил? — спрашиваю, садясь.

— Да, пока ты спала.

Смотрю на него. Он поворачивается, и я вижу лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. Глаза красные, воспаленные. Он не спал всю ночь.

— Давид… — начинаю.

— Ешь, — перебивает. — Остынет.

Он садится напротив. Мы едим молча. Шакшука тает во рту — острая, сочная и насыщенная. Просто идеальная.

Я закрываю глаза на секунду и переношусь в ту жизнь, где мы были просто мужем и женой. Где не было болезней, заговоров и чужих постелей.

— Вкусно, — говорю.

— Я знаю, — он грустно усмехается краем губ.

Потом пьем кофе.

Говорим о погоде, о том, что за окном хмуро, о том, что дядя Костя, наверное, уже проснулся. О пустяках, избегая серьезных тем.

Но воздух между нами густеет. Напряжение нарастает, как перед грозой.

Я чувствую: вся эта ситуация — как нарыв. Еще немного — и прорвет. Гной хлынет наружу. И тогда уже не остановить.

— Поехали, — говорю, допивая кофе.

Давид кивает.

Едем на метро. Час пик уже схлынул, и в вагоне свободно.

Я сжимаю поручень, а Давид стоит рядом, прикрывая меня спиной. Свет люминесцентных ламп режет глаза.

Пробираемся задами по коттеджному поселку — еще осторожнее, чем я одна вчера. Давид идет первым, то и дело оглядываясь. Я стараюсь не отставать.

Вот и родительский дом.

Машин перед домом нет: ни маминого мерседеса, ни какой-то чужой. Окна закрыты опущенными жалюзи.

— Кажется, никого, — шепчу.

— Не торопись, — Давид смотрит на дом, на калитку, на улицу. — Подождем.

Мы сидим за кустами сирени. Двадцать минут. Тридцать. Я считаю удары сердца. Он — не двигается.

Наконец, он поднимается.

— Пошли.

Давид подходит к забору. Хватается за верх, подтягивается — легко, будто ему не тридцать пять, а двадцать. Перекидывает ногу, спрыгивает во двор. Через секунду слышу щелчок — калитка открывается изнутри.

Вхожу.

Сердце колотится. Двор — знакомый до каждой трещинки в асфальте. Куст роз, который сажал папа. Качели, на которых я качалась. Все то же. И чужое одновременно.

— Ключ, — говорю. — Был под камнем у клумбы.

Бегу туда. Отодвигаю камень — пусто.

— Нет, — выдыхаю. — Его нет.

Сердце мгновенно разгоняется еще быстрее.