Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 70 – Лира Велена

Я надела строгий костюм — темно-синий, закрытый, с глухим воротом. Волосы стянула в тугой пучок. Макияж — минимум, только чтобы скрыть следы бессонницы.

И вышла из дома, чувствуя, как под ребрами клокотала тревога.

Ассистент Сатарова сухо и с неким укором ответил мне на заданный вопрос.

— Аким Артурович всю ночь находился в конференц-зале. Тяжелые портьеры были наглухо задернуты, не пропуская серого рассвета.

Вместо них пространство освещали встроенные в потолок светодиодные панели, дававшие ровный свет. На полированной поверхности стола, занимавшего треть комнаты, не осталось ни одного свободного сантиметра — его покрывали разбросанные бумаги, часть из которых была испещрена разноцветными пометками.

Несколько кофейных чашек из тонкого фарфора стояли на подоконнике рядом с пепельницей, в которой тлел окурок сигары, распространяя терпкий, сладковато-горький аромат, смешанный с запахом дорогого табака и остывшего кофе — запах бессонницы, запах одержимости, запах человека, который не имеет права проиграть.

На гигантском плазменном экране, занимавшем всю стену, вместо привычных биржевых котировок висела сложнейшая схема движения капиталов.

Красные и зеленые стрелки, пульсирующие и мигающие, тянулись из Люксембурга в офшоры с птичьими названиями, зарегистрированные на Кипре и Сейшелах, а оттуда — обратно в московские банки, но уже под совершенно другими вывесками и с измененными реквизитами.

В углу экрана мерно щелкал таймер, отсчитывающий секунды до истечения какого-то неизвестного, но критически важного срока.

Аким стоял у экрана, затягиваясь сигарой, что было для него крайней редкостью. Без пиджака, рукава белоснежной рубашки, все еще безупречно накрахмаленной, были закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, покрытые легким загаром и сетью вен, вздувшихся от напряжения.

На левом запястье тускло поблескивали массивные часы из платины, их циферблат был разбит на три дополнительных временных зоны. Легкая щетина на скулах выдавала, что ночь он провел здесь, не смыкая глаз: темные тени залегли под глазами, придавая лицу хищное выражение.

В свете экрана его глаза казались не синими, а черными — двумя бездонными колодцами, в которых отражались бегущие цифры и стрелки.

— Они начали, — как только я вошла в зал, мужчина ткнул сигарой в одну из мигающих красным точек на схеме, и кончик сигары оставил на мгновение яркий след в воздухе. — «Дельфин» не просто мечется. Он пытается контратаковать. Видишь этот поток? — Он обвел пальцем толстую, пульсирующую красным линию, идущую от московского узла к прибалтийскому кластеру, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Это попытка вывести активы через подставную инвестиционную компанию в Латвии. Зарегистрирована вчера в шесть вечера по местному времени. Номинальный директор — студент из Риги, получает за подпись двести евро в месяц. Сумма, которую пытаются протолкнуть через него, — почти треть того, что висит в Люксембурге. Тридцать семь миллионов. Евро. Я стояла рядом, впитывая информацию, чувствуя, как подошвы туфель буквально приклеиваются к идеально натертому паркету, инкрустированному по краям латунью. Я видела схему, понимала механику транзакций, но масштаб маневров все равно ошеломлял. — Он пытается спасти хоть что-то, — констатировала я. — Выходит, давление работает. — Даже лучше, чем мы предполагали, — поправил Аким, севшим голосом от бессонницы. Он сделал глубокую затяжку, и дым медленно поплыл к потолку. — Альберт в панике. А паникующий человек непредсказуем. Он способен наделать глупостей. Например, попытаться достучаться до тебя лично. Или заказать информационную бомбу через СМИ о «жестокой наследнице, разоряющей честного бизнесмена». В «Коммерсанте» сидит мой человек, в отделе расследований. Мне известно, что материал с заголовком уже готов. «Миллионы на крови: как дочь олигарха топит бывшего партнера отца». Мужчина повернулся ко мне, и в свете экрана его лицо казалось высеченным — четко очерченные скулы, твердая линия челюсти, эти жадные губы, сейчас плотно сжатые в жесткую линию. Его глаза казались невероятно острыми — они сканировали мое лицо в поисках реакции, страха, и под этим взглядом хотелось сжаться в комок. Внезапно он замер, всматриваясь пристальнее, и его взгляд изменился — с аналитического на более человечный. — Как себя чувствуешь? Ты спала ночью? — спросил он неожиданно, и в теплом голосе проскользнула тревога, от чего у меня перехватило дыхание. — От тебя исходит напряжение. — Он запнулся, подбирая слово. — Что-то случилось? Или мы до сих пор в ссоре? Или Дмитрий тебя беспокоил после моего ухода? Я вздрогнула, будто меня ударили током. Вопрос застал врасплох. — Никто меня не беспокоил. Все хорошо, — ответила я слишком резко, и по тому, как сузились его глаза, поняла — не поверил. — Василина. Я спросил: ты спала? Почему мне кажется, что-то не так? — Не знаю. Это же тебе кажется, — огрызнулась я. — И да, я крепко спала. А что я могла сказать? Что пока он корпел здесь над бумагами и стратегией в реальности, в моем сновидении он стоял между моих ног? Что видела его во сне таким, что теперь не могу смотреть на него без содрогания, без жгучего желания, от которого плавится мозг и подкашиваются колени? Что между ног до сих пор пульсирует память о том, чего никогда не было, но что снилось мне с такой пугающей реальностью, что я до сих пор чувствую его язык, его пальцы, его дыхание на своей коже? — Я понимаю, ты устала.