Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 38 – Лира Велена

— Мне жаль.

— Как себя чувствуешь?

Нельзя было сказать, что Марианна появилась неожиданно. В отличие от её цветочно-древесного аромата, который опередил её на несколько шагов.

— Мне кажется, я похожа на восковую мумию, и все эти люди пришли на неё поглазеть, — ответила я, но слова выходили не из горла, а будто из тихого динамика, вшитого куда-то в грудную клетку.

— Ну, не каждый день представляют наследницу на таком глобальном уровне, — буднично, словно диктуя сводку погоды, произнесла сестра. Её пальцы с идеальным маникюром поправили невидимую соринку на моём плече. — Интерес к тебе теперь не угаснет. За тобой будут наблюдать, следить за твоим стилем и окружением. Каждый жест — повод для разговоров. Твоё имя будут штамповать на первых полосах таблоидов разными заголовками. Это вторая сторона популярности.

— Знаю. Тебе не привыкать — ведь весь мир на тебя смотрит каждый день.

— Милая, для них ты как птица Феникс, — её губы растянулись в улыбке. — Привыкай к вниманию, любимая.

— Это вряд ли.

— Мне нужно отойти, — произнесла Мари, заметив появление Дария у входа. — Но я покидаю тебя всего на несколько минут. Улыбайся, родная. Всё-таки это твой звездный час, — добавила вдруг с нежностью, — а не твои похороны.

Она бросила это торопливо и так же внезапно растворилась в толпе, оставив после себя сгусток дорогого аромата и чувство, будто по коже провели наждачной бумагой — обнажающе, болезненно, до кровавых ссадин.

Воздух в банкетном зале нового билдинга казался не просто насыщен запахами, будто уложен пластами. Хрустальные люстры «Сваровски» не светили — они истерически извергали вниз ослепительные водопады света.

Который не просто дробился в бокалах с шампанским — он взрывался в каждом, превращая хрусталь в радужные осколки, и отражался в глазах двухсот безупречных гостей, делая их зрачки блестящими.

Это мероприятие мало смахивало на бал. Скорее, на ожившую биржу, где под масками светских улыбок и томных вальсов торговали влиянием, компроматом, лояльностью и целыми корпоративными империями.

Я замерла у края паркета, заложив за спину руки, чтобы скрыть их дрожь. Чёрный бархат платья струился по моим бёдрам, каждый его изгиб был тяжёлым и неумолимым, как лавина. По позвоночнику, от самого копчика до шеи, пробегали мурашки — противный конденсат из жара панического возбуждения и тошнотворного волнения. Он нарастал волнами, сжимая рёбра и заставляя сердце биться неровно, с пропусками.

Появление Акима я заметила не взглядом. Скорее, я ощутила смену давления в пространстве. В воздухе появилась пустота, немедленно заполненная его присутствием.

С той самой утренней стычки мы с Сатаровым не пересекались. Отмену ужина он прислал сухим, односложным сообщением — и слава богу. После неудавшегося перемирия вечернего рандеву я бы просто не вывезла. А ещё во мне клокотала ярость. Глухая и бессильная. Именно она в конце концов пригнала меня к зеркалу в ванной. Я впервые за долгие месяцы внимательно, по-настоящему всматривалась в своё отражение, ища в глазах ответ на один вопрос: когда же я себя окончательно потеряла и что, чёрт возьми, со мной стало?

Аким Сатаров вошёл неспешно, будто давая реальности время подстроиться, согнуться под его волю. Тёмный костюм идеального кроя облегал его, рисуя каждую линию тела — ширину плеч, узость талии, длину ног, ту самую хищную, сдержанную мощь, которая заставляла инстинкты сжиматься в комок.