Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 14 – Лира Велена

Шаг второй. Вежливый визит к Валерии Дельвиной. Осторожное предупреждение супруге о том, что ее увлечение реставратором стало достоянием одного очень агрессивного таблоида. И что единственный, кто может «убедить» таблоид промолчать — это я. Ведь я и есть тот самый будущий босс медиагиганта. Цена молчания — не деньги. Цена — ее влияние на мужа. Чтобы в решающий момент она шепнула ему на ухо то, что потребуется для меня.

Шаг третий — прямой контакт. После того, как депутат начнет ворошить гнездо, а жена посеет в «Дельфине» семя паники, я позвоню ему сама. Не с угрозами. С деловым предложением. Предложением купить у него по бросовой цене тот самый пакет акций отцовской компании, который он так жадно выкупал по частям последние полгода, пока отец боролся со смертью.

Мою идею сложно назвать бизнес-стратегией. Скорее хирургия. Зато точная и минимизирующая моральный ущерб для меня, но не для него.

Но одного плана категорически мало. Мне хотелось эстетики. Обстановки.

Я не могла так просто позвонить ему из своего номера, из пентхауса тем более. Мне необходима сцена, где я буду выглядеть не осиротевшей наследницей, а той самой «королевой», о которой писал отец.

И я последовала в гардеробную.

Механические двери бесшумно разъехались, открыв ряды вешалок. Здесь висели не мои вещи, но явно приобретенные для выхода в свет и подобранные под мой размер. Одно из таких — черное платье-футляр от LaSilk, строгое, безупречное и — решение любого мероприятия, но скучное. Шеренга высоких шпилек, на которых положено не ходить, а возвышаться. Рука сама потянулась к ткани, но я отвела ее. Нет. Не сейчас.

В глубине комнаты стоял стол с дюжиной шкатулок из черного дерева. Внутри, на бархате, холодно поблескивали ослепительные драгоценности разного размера и огранки. Нити жемчугов и бриллиантов раздражали блеском.

И тогда мой взгляд упал на собственную руку. На тяжелое золотое кольцо с фамильным гербом — темно-синей звездой сапфира, вправленной в металл. Я забрала его с тумбы родительской спальни в тот день, когда отца увезли в последний раз.

Носила на цепочке под одеждой, а три дня назад надела на указательный палец. Оно давило. Напоминало кандалы и обет. И являлось единственной по-настоящему моей вещью во всей этой давящей роскоши.

Я отошла от шкафа к окну. Где-то там сидел Арсений Дельвин и строил планы, как обглодать окончательно мое наследие.

Папа убеждал, что мне незачем волноваться, ведь Аким всегда будет рядом.

А сам Сатаров требовал, чтобы я перестала прятаться, выйдя в свет.

Я сжала руку в кулак. Кольцо впилось в кожу, оставляя знакомый, успокаивающий след боли.

Пусть будет рядом. Пусть наблюдает. Пусть тешится иллюзией контроля.

Но первый удар будет за мной.

Моим выбором. Моим расчетом.

Моей тихой местью не только за будущее, но и за то светлое прошлое, что он когда-то разбил вдребезги.

В стекле окна отражалась моя тень — худая, с бледным лицом. И в отражении я поймала собственный взгляд. В нем не осталось ни растерянности, ни страха, которые душили меня три дня назад.

В зрачках горел огонь. Огонь наследницы. Огонь, который начинал жечь изнутри все — и боль, и сомнения, и память о той девушке, которую я оставила в прошлом вместе со своим доверием.

«Достойная наследница», — доносился голос отца из письма.