Книга Зима на Полынной улице, страница 58 – Денис Лукьянов, Татьяна Лакизюк, Анастасия Райнер, и др.

В третий раз ты встаешь и жалеешь, что не умеешь играть в шахматы и что нет у тебя для несчастного старика ни слов утешения, ни денег. Ты ничего не отвечаешь, просто шагаешь дальше, понимая наконец, отчего этот старик так несчастен.

Ты сам – обманщик. Теперь ты вспоминаешь. Пытаешься взмахнуть крыльями, но понимаешь, что лишился их. Вопрошаешь его: за что?

И на этот раз он отвечает тебе. Ты не заметил, как земля под ногами постепенно обратилась тонкой радугой, и по ней ты поднялся ввысь, к Священной горе, в облаках которой чуть не задохнулся; и тебе ответили не голосом, но чистым светом и раскатами грома. Тебе сказали: «Ты упал, ибо возомнил, будто сам творишь все зло в этом мире, и так уверовал в собственную правоту, что слова обратились реальностью». И ты вдруг видишь – иллюзия или прошлое отражается в таких таинственных, полуразмытых цветах? – как ты сам попал в замкнутый круг метаморфоз, как становишься то прелестным юношей, то семиглавым драконом, то огромным змеем, то чудищем о трех пастях; как сам обращался прекрасной девой, бросившей юного художника, добрым мужем, предавшим верную жену, лихим студентом, обманувшим любящего деда. «За это, – отвечают тебе, – ты и лишился крыльев, за это ударился о холодные камни раскорчеванной грудной клетки этого мира, ведь зло, – повторяет глас света и грома, – не в тебе; но нет его и вовне. Оно внутри каждого из них – из встреченных и не встреченных тобой. И они, все до единого, всякого рода и племени, заставили тебя уверовать, что ты прародитель всех проблем, несчастий, горестей; они придумали тебя таким, каким ты стал, а ты уверовал в их пламенные убеждения и за это упал, свалился вниз, вниз, вниз…» – и его неистовый громовой глас-свет вдруг сменяется другим: мягким, нежным, любящим.

Опускается тьма.

Но ты просыпаешься и смотришь на белые стены, белый потолок, белые одеяла, на капельницу, протянувшуюся к твоей исхудавшей руке, на снег, валящий за окном, и цветные огоньки на подоконнике и вдруг вспоминаешь, почему гигант-мегаполис так манил тебя, о чем он пытался тебе нашептать: Рождество, сегодня ведь Рождество, твой любимый праздник – добрый, ласковый, волшебный. Рождество, Рождество, Рождество. Стало быть… Это ты родился вновь?

И ты хватаешь мою большую морщинистую руку, и просишь прощения, и плачешь, а я глажу тебя по голове – чувствуешь, как чистый свет самой моей сути растекается по твоим золотым волосам? – и говорю, дождавшись, когда ты, любимый сын мой, наконец очнулся от дурного сна длиною во много веков:

— Прощаю. Я прощаю тебя.

За два дня до большого праздника Анежа сидит за широким рабочим столом у окна. На столе – ножницы, игольница, мерная лента, пуговицы, обрезы ткани. Рядом – старая литая швейная машинка с цветочным орнаментом по всему корпусу, главная драгоценность Анежи. Она досталась ей в наследство от бабушки. Когда пару лет назад Анежа перебралась из родного города на юг, то первым делом отдала машинку мастеру во Флоре. Тот привел ее в порядок, оснастил всем, чем необходимо, и даже подарил Анеже пузырек с машинным маслом для чистки и смазки.