Книга Шёпот берёз, страница 82 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Младший-то, Кудряш, тоже помогать старался, только пользы с него мало. Полез зачем-то жернова чистить, чуть пальцев не лишился. Кончилось тем, что отправил его мельник с глаз долой – амбар подметать; а в амбаре нашёл Кудряш кошку с котятками и отвлёкся надолго.

Мария – мельникова жена – скучала в избе. Сидела у окошка, подпершись рукой, и ждала неведомо чего.

В последнее время всё чаще тоскливо ей становилось, и тягостные мысли в голову лезли, и юность вспоминалась. Детишки выросли, новых уж не будет – это знала она наверняка, – а иной раз так прямо и хотелось: понянчить, приласкать малого ребятёнка, ко груди прижать – что может быть слаще?

Мария всхлипнула. Пожалела ещё раз об ушедшей молодости. А чего тут жалеть? Бабье счастье недолгое. Чуть за тридцать годков – и увянешь, как ландыш майский, да усохнешь на корню. И ни на что ты больше не годна, никому ты не нужна, ни мужу, ни детям, хоть залейся слезами горькими. Разве что внуков дождёшься, порадуешься – так у них, поди, и свои мамаши найдутся. А невестки, как известно, те ещё язвы попадаются.

Но страшней любой язвы – тоска смертная.

Сидит Мария у окна. Смотрит: под окном, за плетнём, по улице незнакомая старуха идёт. Худая, сгорбленная, в чёрном платке, идёт, на клюку опирается. Вместо платья не пойми что, и на ногах – стоптанные опорки.

Почуяла старуха, что Мария на неё смотрит. Остановилась, голову подняла, седые пряди со лба откинула, подобралась поближе к забору.

— Вижу, вижу тебя, девонька, – шамкает беззубым ртом. – Будь добренькая, прими странницу бесприютную. Мне бы хоть корочку хлебца да воды испить, не откажи уж бедной старушке…

Вздрогнула Мария. Нет, не любила она попрошаек – знала, что обманщики они и воришки и за её спиной над ней же и смеются. А только милостыню бога ради подавала часто – ну а как иначе?

Вот и эту нищенку пожалела.

— Заходи, заходи, бабушка, – позвала она. – И хлебец для тебя найдётся, и водица, и квас даже.

Бабка оживилась. Улыбнулась. Заковыляла к калитке:

— Да я надолго-то не засижусь у тебя, девушка… а может, чем и пригожусь… кто знает?

В избе усадила Мария старуху за стол, квасу в глиняную кружку налила:

— Хлебца бери сколько хочешь. Сала тебе отрежу – для сытости… а вот не желаешь ли щей вчерашних, да со сметанкою? Оно и помягче, и жевать полегче…

Не отказалась старуха ни от сальца, ни от щей, ни от хлеба ржаного: и то сказать, уж что-что, а хлеб в доме у мельника самый вкусный! Корочкой миску вытерла – да и корочку тоже подъела, даром что без зубов. Ложку положила, рот краешком платка утёрла, а потом и говорит:

— Вот и славно, Марьюшка. Спасибо тебе. Век не забуду твоей щедрости.

Удивилась Мария:

— А откуда вы знаете, как меня звать?

— Да уж знаю. И про мужа твоего знаю, и про детушек, про всех троих. Добрых сыновей ты вырастила! А только скоро детки разбегутся кто куда, своей жизнью заживут. Ну а тебе что же? Как коряге старой загибаться?

— Чего это сразу загибаться, – смутилась Мария. – Я, чай, одна век вековать не останусь. У меня муж есть. Работящий, и не пьёт почти.

Старуха усмехнулась по-хитрому:

— Муж у неё! Муж на тебя и не глядит. Давно ли, вспомни, обнимал-ласкал?

Вспыхнула Мария:

— Некогда ему. На мельнице дел много.

— Это ему для тебя времени нет. А для кого другого живо отыщет! Вот погоди, в город на ярмонку поедет, молодуху себе найдёт. Мужики все такие. Седина в бороду – бес в ребро.