Книга Шёпот берёз, страница 77 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Честно говоря, уставший, а потом слегка переевший, Пашка охотней полежал бы на кровати в своей комнатке. Но неугомонной сестрице не сиделось дома и в самый солнцепёк. Даже возле воды прохладней не стало, да и пруд оказался так себе, маленьким и заросшим.

Опять же, брат с сестрой здесь были не одни. Метрах в трёх от берега из камышей торчали четыре головы мальчишек и верхушки удочек. В одной из голов Пашка опознал Илюху, на которого обиделся в первый день приезда. Недруг и теперь, разглядев на берегу городского гостя, принялся что-то горячо втолковывать остальным пацанам, и те громко захохотали.

— Кажется, смеются надо мной, – опасливо пробормотал Пашка. – Пойдём лучше домой.

Но Васька на этот раз посмотрела на брата хмуро:

— Давно хотела спросить, ты почему такой трус? Не нравится, что смеются? Значит, пойди и разберись!

— Ага, они все старше, – промямлил Пашка и, чувствуя себя трусом вдвойне, всё-таки выдавил: – И твоя мама велела меня защищать…

— А подгузник тебе не надеть? – прошипела неприятно прищурившаяся Василиса, и Пашка чётко понял, что такого врага наживать себе не стоит. Поэтому с отчаянием посмотрел на всё ещё хихикающих пацанов и полез к ним в камыши.

То есть попытался. Ступил в водяное окошечко почти рядом с берегом – и ухнул в подводную яму с головой. Оказывается, идти через камыши следовало по древним мосткам, о существовании которых Пашка узнал позже. Когда вся компания, включая Ваську и Илюху, сначала его из ямы выловили, а потом повели отмываться от ряски и тины как раз по мосткам. При этом над неуклюжим городским поржали ещё охотней, но Пашка почему-то уже не обижался и тоже посмеялся над не менее грязными спасителями.

Потом, раздевшись до трусов и развалившись у пруда на травке, пацаны принялись обсыхать и болтать. Васька же убежала переодеваться домой, и Пашка героически себя пересилил, чтобы не броситься следом. Остался с деревенскими, и, конечно, те нового приятеля не съели. Но слово «проданный» в разговоре то и дело мелькало и, кажется, превратилось в прозвище.

Когда спустя пару часов Пашка вернулся в дом тётки, сестрица посматривала на него уже благосклонно. А за ужином всё подсовывала то хлеб, то зелёные пёрышки лука, пока брат с аппетитом хлебал окрошку.

— Мам, ты заметила? Он за сегодня даже немного загорел. Глядишь, скоро перестанет греметь костями, – заговорила Васька с матерью, когда они все поели и приступила к чаепитию.

— Дай-то бог, – улыбнулась тётка, деля последний кусок ватрушки на три части. – Гляжу, как я пеку Пашеньке нравится. Хочешь ли на завтра пирог с щавелем?

— Наверное. Я такой никогда не пробовал.

— Да ты что? Любимый пирог твоей матери и ни разу тебе не испекла?

— Ни разу, – подтвердил мальчик. – А разве мама любит пироги?

— Ну да, городские зачем-то всё худеют, – хохотнула тётя Галя, перед тем как отправить в рот очередную ложку варенья. – Одно дело, когда не в коня корм от рождения, но ведь многие голодают специально. Никогда этого не понимала.

— Мам, ну-ка вспомни – прохожий, которому продали брата, тоже был худым? – сочла момент подходящим и спросила Васька.

— С чего ты взяла? – удивилась тётка и опять потянулась за вареньем.

— Просто он мне таким представляется. Пожилым, лысым и тощим.

— А вот и нет, всё как раз наоборот. И не худой, а довольно полный, добродушный такой на вид мужчина. Ничуть не старый, лет тридцати, и уж точно не лысый. У мерзавца была красивая, не рыжая, а словно золотая кудрявая шевелюра, а уж как приятно улыбался! Вот ведь как бывает обманчива внешность.