Книга Шёпот берёз, страница 17 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

После того страшного разговора вышли Марфа с Ариной в огород. Присели под яблоней разлапистой, в кустах смородины. Расплакалась Марфа горько, гладила её Ариша по волосам.

— Неужто так сильно любишь его? – спросила она. Подняла на неё Марфа взор. Забился в нём обескрылевшей птицей страх. – Не будет больше отец тебя бить, коль откажешь Никите. А скоро и замуж выйдешь – не тронет он тебя больше.

— А я не боюсь отца, – вдруг прошептала сестра. – Подумаешь, тумаков раздал. Да у кого ни спроси, хоть у Агриппины, хоть у Марьи, всех отцы лупят. Никитку я боюсь. Хоть бы сам ему отец сказал о том, что я уж сговорена, так оно бы хорошо было. Если он на пороге появится, отец даже говорить с ним не будет. Просто изобьёт. А Никитка потом покою мне не даст, что смолчала я о том. К нему ходила, а уже другому отдана. Это мне ему о сговоре надо сказать. А я боюсь.

— А чего боишься-то? – не поняла Арина. – Сговорили – тут не твоя уже воля, отцова.

Но только всхлипнула Марфа, уронила лицо на ладони.

И часто снился потом этот разговор Арише. Покрасневшие глаза сестры, спутанная коса, косынка сбившаяся. А потом появлялись на шее сестры чёрные следы от пальцев, мертвел её взгляд, зеленело лицо. Становилась сестра речной гниловатой водой, уходила в землю, ничего от неё не оставалось. И просыпалась всегда Арина в слезах, с обкусанными, окровавленными губами – знала, что даже во сне ей плакать нельзя. Поймёт мать, по кому плачет, о ком сны видела.

Очнулась Ариша оттого, что дёрнул её отец за плечо, молвил грубовато:

— Ты блажь эту всю дурную из головы выкинь. Песни эти, пляски. Оно вроде и для хорошего дела, но тебе сегодня из дома выходить не след. Знаю я, куда побежишь. В избе сиди, не выходи на Семик.

Закусив губу, кивнула Ариша.

— Кондрат так и не женился, как Марфа преставилась. Уж больно хотел её взять. Завёл я вчера разговор, что ты уже подросла, могу тебя ему отдать. Сказал, что подумает. Да кажется мне, что надумает. Потому готовься, сговаривать тебя буду.

Ариша опустила лицо ещё ниже, чтоб отец не увидел, как стекли два ручейка по нежным щекам.

— А почему нельзя за другого? Не хочу на её место…

— А то не её место! – прикрикнул отец. – Не заняла она его. И не заслужила. Хороший мужик Кондрат, да и славно, что померла Марфа до того, как обручились. Вот уж позора бы было. И тебе тоже, уж мало кто после такого тебя замуж взял. Где это видано, дочку в дом хороший, богатый отдают, а её полюбовник в лесу убивает!

Всхлипнула тут Ариша, не сдержалась. Бросилась в горницу, на лавку упала. Прислушалась: выругался тихо в усы отец, скрипнула половица под его ногой. Вышел.

Утёрла Ариша слёзы, ледяной водой из ведра умылась. Провела ладошкой по водной глади – помнила личико бледное, что отражалось.

Выглянула на улицу – никого, ушёл уже отец.

Прокралась мышкой за ворота, никого не встретила – все в поле. Доносил ветер отголоски стройной песни: «Семик честной, Семик ладужный…», звонкие голоса, смех переливчатый. Да только не для урожая у Арины праздник Семик. У неё то день, когда можно смерть оплакать. Глядят на то попы сквозь пальцы, что сельские оплакивают заложных покойников на Семик. Понимают, что не водица кровь родная. Надо и помянуть, и помолиться, раз день на то особый отведён.