Книга Черная рябь, страница 38 – Екатерина Шитова

Настасья бросила Матрёне на кровать несколько сарафанов.

— Мне узки, разнесло во все стороны, а ты тощая, тебе должны быть в пору!

Матрёна оторвалась от шитья, исподлобья взглянула на Настасью.

— Не надо, – нехотя ответила она.

— Нечего кочевряжиться! – возмутилась Настасья. – Ходишь как оборванка, сама позоришься и нас всех позоришь! Хорошие платья! Носи!

Настасья взяла один сарафан и попыталась приложить его к плечам Матрёны, но та оттолкнула её, встала с кровати и отошла к окну, поплотнее запахнув на груди шерстяную шаль.

— Отстань от меня, Настасья! Не нужны мне твои тряпки, не буду я их носить! – угрюмо проговорила Матрёна.

Взгляд Настасьи стал изучающим, она даже склонила голову набок и высунула кончик языка, присматриваясь к младшей невестке.

— Матрёна… – тихо проговорила она и замялась, подбирая слова, – а ты ничего не хочешь рассказать? Может, поболтаем с тобой, как раньше болтали?

Матрёна обернулась и зыркнула тёмным, недобрым взглядом, у Настасьи от него мурашки пошли по всему телу.

— Сказала же – отстань! Уходи!

Матрёнин голос прозвучал низко и глухо. Настасья не стала настаивать. Оставив сарафаны на кровати, она вышла из комнатушки и прикрыла за собой дверь. За дверью она остановилась и задумалась, прижав ладонь к губам.

— Ох, Матрёна-Матрёна, – вздохнула она и стала спускаться на кухню.

После того как Настасья оставила Матрёну с Яковом Афанасьичем в старом сарае, девушки больше не подходили друг к другу. Какое-то время Матрёна не выходила из комнатушки, сказываясь больной, потом вышла, но перестала говорить с Настасьей. Молчала, как немая. Настасья к ней ластилась и так и эдак, но всё было без толку.

На вопросы Матрёна тоже не отвечала, а Настасье так интересно было узнать в подробностях, что тогда произошло в сарае. В глубине души она знала, что Яков Афанасьич сначильничал Матрёну, как поступал со всеми снохами до неё, как поступил когда-то и с ней самой, молоденькой и пугливой. Но ей хотелось узнать все подробности, хотелось почувствовать Матрёнину боль, увидеть её слезы. Если бы Настасья всё узнала, ей стало бы легче – она бы убедилась, что теперь она не одинока в своём несчастье. Она утешила бы Матрёну, подобрала те слова, которые помогли.

Но Матрёна молчала. После той ночи она будто покрылась невидимой оболочкой, непробиваемой скорлупой. Что бы ни говорила Настасья, её слова словно не проникали внутрь.

А потом наступила зима, девушки разошлись по своим комнаткам, засели за рукоделие. Теперь они пересекались друг с другом совсем редко – Матрёна вовсе перестала помогать на кухне, а есть садилась отдельно от всех.

— Совсем молодая невестка разленилась! Яков, хоть ты ей скажи! Пороть её надо, такую непутёвую! Ничегошеньки по хозяйству не делает, будто королевна живёт! – как-то за ужином воскликнула Анна Петровна, ставя перед мужем сковородку с дымящейся картошкой, пожаренной на сале.

— Оставь девку в покое! – резко ответил мужчина. – Видать, по мужу тоскует, вот и сидит, слёзы льёт. Ничего, привыкнет! Вон у тебя есть помощница! Эта уже привыкла, не чахнет, кровь с молоком у неё внутри так и бурлят!

Яков Афанасьич махнул рукой в сторону Настасьи. Она от этих слов покраснела, как маков цвет, и отвернулась. После случая в сарае Яков Афанасьич к Матрёне больше не ходил, зато Настасью навещал по ночам исправно, раз в неделю. Как он очухался тогда? Как выполз из оврага? Как вышел из леса? Настасья поначалу задавалась этими вопросами, но ответов на них не находила.