Книга Кликуша, страница 21 – Екатерина Шитова

Подбежав к дочери, она перевернула ее набок и, ухватив пальцами распухший язык, вынула его изо рта, навалившись на Прасковью всем телом. Алексей, не знающий, что происходит, услышал страшные крики матери, неуверенно заглянул в спальню и, увидев жену в таком состоянии, кинулся к ее постели.

— Что с ней? – закричал он.

— Не знаю, – соврала Зоя, – я вошла, а она черная вся, задыхается.

Тут тело Прасковьи обмякло, мышцы расслабились. Зоя выпустила язык дочери и аккуратно прикрыла ей рот. Акулина стояла у стены ни жива, ни мертва от пережитого страха.

— Она хоть живая? – тихо спросила она.

— Типун тебе на язык, Акулина! – строго сказала Зоя, – конечно, живая! Дышит вон.

В дверь постучали, и все резко обернулись на звук. Алексей поднялся на ноги и пошел открывать.

— Повитуха пришла, – тихо сказал он.

Зоя с тоской посмотрела на дочь, и отчаяние, которое она так долго прятала на дне души, внезапно выросло, заполнило ее всю изнутри. Она всхлипнула, прижала ладонь к пересохшим губам.

— Ой-е-ей! Голубушки! Чего это у вас родильница-то лежит, ровно не живая? – спросила старая повитуха, подходя к Прасковье, – чего стряслось?

— Приступ у нее какой-то случился, плохо ей стало, – ответила Акулина, отводя глаза в сторону.

Она решила, что это она виновата в том, что Прасковья потеряла сознание. Зря она ей так про ребенка сказала. Потом бы разобрались, Алексея это дитя или нет. А теперь вот как умрет невестка, и дитя нерожденное за собою утащит. Что тогда делать? Акулина себя всю жизнь за это будет винить. Женщина отошла от стены и с надеждой посмотрела на старую повитуху.

— Приступ! Какой еще приступ? – строго рявкнула старуха, – И как теперь рожать будем?

Она обвела всех собравшихся строгим взглядом, тяжело вздохнула, закатала рукава и резким движением задрала вверх ночнушку Прасковьи.

Алексей густо покраснел, отвернулся к окну, а женщины внимательно наблюдали за движениями повитухи. Она согнула в коленях ноги Прасковьи и, сунув руку в родовые пути, начала что-то прощупывать. И чем глубже уходила внутрь ее рука, тем глубже становилась складка между ее бровями. Спустя несколько долгих минут повитуха вынула окровавленную руку и мрачно сказала:

— На хороший исход даже не надейтесь.

Прасковья с трудом открыла глаза и увидела перед собой мужа. Она вымученно улыбнулась, но Алексей был бледен, под глазами его залегли глубокие тени. Первые мгновения после пробуждения Прасковья пребывала в блаженном неведении – ей не сразу удалось понять, где она, и что с ней произошло. Но потом она вспомнила последние секунды перед тем, как потеряла сознание. Она судорожно вздохнула и хотела встать, но не смогла – тело пронзила острая боль. Прасковья вскрикнула, закусила губу.

— Лежи, не вставай! – прошептал Алексей, – нельзя тебе сейчас вставать. Роды были очень тяжелыми.

— Но я ничего не помню, Алеша! – прошептала Прасковья, – Ничегошеньки!

Она обвела тревожным взглядом спальню и снова взглянула на мужа.

— Где мой ребенок? – всхлипнула она.

— Успокойся, Прося, – голос Алексея стал строгим, – успокойся и послушай, что я тебе скажу…

Он положил руки жене на плечи, чтобы хоть как-то успокоить ее, но у Прасковьи от этого все внутри налилось тяжестью.

— С тобой во время родов случился припадок, ты чуть не умерла, Прося, – сказал Алексей, – Ты вся черная лежала… Я так напугался! Да что там я! Мы все чуть со страху не померли, так ты была плоха. Повитуха сделала все, что смогла. Она несколько часов кряду вытаскивала из тебя ребенка. Он шел неправильно, не мог сам выродиться, и, к тому же, был весь обмотан пуповиной.