Книга Русалочье солнце, страница 76 – Рина Солнцева

— Данила, Данилушка, помню я тебя! Знаю я, кто ты. Друг ты мне, приходил ты к излучине ночью, бусы всё не мог найти сестрины.

Узнала друга дорогого, стало быть, правду русалки говорили, помнила она его, не забыла. Видно, рада ему русалка, так и сверкает очами, голосок звенит ручейком.

Забилось Данилино сердце, будто конь копытами бьёт, жарко в груди стало. Поклонился он русалке, будто доброй знакомой, ручку её ледяную к сердцу прижал. Стало ему так спокойно на душе, вся тревога, что червём изъедала его нутро столько времени, вмиг пропала.

— И я тебя помню, чуяла душа моя, что и есть ты Акулинина дочь. Искал я тебя, у русалок искал, у Лешего, с ног сбился. Уж и найти не чаял, а тут матушка твоя сама меня нашла.

— Зачем ты меня искал? – прошептала русалка, глазоньки блестят, как звёздочки.

— Спросить тебя хотел, – молвил Данила, – не Дарья ли ты. А теперь уж знаю, что она. Нельзя без имени жить. Говорила ты мне, что нет у тебя имени, смыла его вода речная. Коль забыла ты его, так я решил тебе и напомнить. Дал себе зарок, что найду я семью твою из жизни человеческой, скажу им, чтоб не искали тебя боле, не тревожились: стала ты девой речной, не вернуть уже. Новая у тебя жизнь.

— Да недолго мне жить осталось, Данилушка, хоть с именем, хоть без него, – всхлипнула Дарья, отвернув личико. – Не могу я из избы выйти.

— А что, не можешь ты остаться с матерью навечно? Хоть река тебе, хоть изба деревенская, не всё ли равно? Хочешь, из колодца воду таскать тебе стану, сядь в корыто, лучше реки будет, – улыбнулся Данила, да только внутри кошки скреблись. – Зато станешь с матерью жить, а не с Водяным. А я другом твоим стану, ни на шаг не буду от тебя отходить.

— Коль не попаду до конца седмицы в реку, умру я, туманом стану. А душа моя во аде навсегда останется. Сказывали мне то другие русалки, видели они, как сестрицы умирают: только первые рассветные лучи русалочьего тела касаются, бледнеет оно, прозрачным становится. И делается русалка туманом, плывёт вверх. Коль русалка в реке умрёт, так илом станет, а коль на земле – быть ей дымкой. И не отмолить никому больше её душу, не видать ей избавления. Рассеется тот туман, ничего от тебя не останется.

И тут страшно стало Даниле, даже представить боязно, что и с Дарьюшкой такое случиться может. Не для того искал он её, с ног сбился, чтоб смерть её увидеть. Русалки дольше живут, чем люди, а то, может, и вовсе бессмертны, кто их знает. Не должна она погибнуть, жить она должна. Пусть и навья её жизнь, пусть и нежитью девица стала.

— Коль провела тебя сюда Акулина, так была твоя русалочья дорога открыта. С чего бы ей закрыться?

— Того я не ведаю, да чувствую, что не пускает что-то меня, не даёт выйти. Сказывала мне русалка старшая, она давно уж на дне, что приводили её родичи в дом родной, да и уводили обратно, не было заслона, который бы не пускал её. Свободно она ушла, сестрица её в дом привела и сама за руку вывела. А мне заслон невидимый не даёт через порог ступить. И в окно пробовала я уж выйти, и там заслон тот же есть, все пути мне закрыты.

— А можешь ли ты сестриц своих русалочьих к себе позвать? Пусть бы пришли ночью, вдруг помогли бы чем? Любят ведь они тебя, сами ищут по всему лесу, грустят по тебе.

— Не могу я позвать их, уж пыталась, – молвила Дарьюшка, печально головушкой качнула. – Да не слышат они меня. Нас в деревню лишь дорога крови привести может – нашей родной али чужой. Родная кровь нас к избе родимой ведёт аль на место, где родичи наши живут, ежели сменили избу. А чужая кровь нас ведёт, когда являемся мы к тому, что убийца наш. И к нему приходить мы можем, дар то нам великий.