Книга Русалочье солнце, страница 74 – Рина Солнцева

А Акулина уж к Даниле бросилась, схватила за руку могучую, в глаза с надеждой смотрит:

— Нужна подмога, молодец, ох, как нужна. Знаю я тебя, помню, приходил ты ко мне, всё про дочь мою расспрашивал. Так знай, в беде моя дочка, а во всём ведьма виновата! Остаётся мне только слёзы горькие лить, в лицо дорогое её смотреть, а ничем ей помочь не могу. Самая то страшная мука для матери!

Не поверил ушам своим Данила, да как же так? Думал он, что Акулинина дочь русалкой стала, а оказалось, дома её Дарья, с матерью. Значит, Данилина русалка не может быть её дочерью, значит… Да только тут и вспомнил парень, что пропала вдовицина дочка, считают её уж давно мёртвой. А коль вернулась пропажа, так почему никто в деревне того не знает? Уж покровские сплетницы бы разнесли по всем околицам, что вернулась Дарья в избу родную, мать утешила, да и сама вдова бы того скрывать не стала.

— Расскажи-ка всё по порядку, ничего не утаивай. Твоя дочь ведь по осени пропала, ушла не то в лес, не то в поле, не явилась до сих пор. А теперь ты говоришь, что с тобой она, да как так быть может?

— Она мне помогла, надоумила, – Акулина ткнула пальцем в Лукерью, а у той глаза забегали, покраснела ведьма, как цвет маков. – Да лучше бы не помогала! Коли сказала бы, как всё будет, так ни за что я на то бы не решилась! А она, небось, подстроила всё так, чтоб вышло злое великое, чтоб мне больно от того стало да дочери моей.

— Коли бы выполняла всё так, как я сказывала, тогда всё гладко бы и прошло. А коли меня не послушалась, перепутала что, так то уж не моя вина, – молвила Лукерья, да только голос её медовый сорвался, ядом наполнился. Зыркнула ведьма злобно, двинулась к вдове, будто хотела её за ворота вытолкнуть, но не позволил того Данила, встал между Лукерьей и Акулиной. Да и сам теперь стал с подозрением на неё посматривать, будто поверил вдовице, стал уж на её сторону. Вот только этого не хватало!

— Кто б виноват не был, всё равно помочь нужно. Сказывай, Акулина, что с дочерью твоей сталось? Пошто ругаешь Лукерью?

— Да что ж мы на улице-то стоим, в избу что ли пройдём, а то всех соседей переполошим, и мне с того добра и не будет, и вам обоим, – Лукерья скользнула взглядом по соседскому дому, что пусть стоял и далече, да уж вышла на крылечко любопытная Фёкла с корытом, уши развесила. Не часто ведьмины гости на пол-улицы ругаются да рыдают, всё чаще как мыши втихаря шастают. А тут вона представление какое, никакой ярмарки не надо. То-то завтра разнотолков будет, что вдова пришла ведьму хаять, и, побоявшись их, пошла ведьма в избу, за ней и Данила с вдовой отправились.

Севши на лавку, Акулина смотрела волком, сжала белёсые губы. Сколько страданий в жизни перенесла вдова, и вот ещё одно.

— Всё я сделала, как ты велела. И свечу зелёную зажгла, и русалок нашла в ночном лесу, и Дарьюшку свою увела от них. Не заметили они меня, как ты сказывала, не набросились. Домой привела, всё нарадоваться не могла, что со мной моя доченька, пусть и не такая, как прежде, да всё равно счастье то было. Не спит моя дочь, не ест, да и пусть, рядом зато, могу смотреть на неё, говорить с ней, в глазоньки её заглядывать. Да вижу я, что тяготится она в доме родном, не место ей там. Всё она на лес смотрит, а иногда как встрепенётся, будто птичка! Словно зовёт её кто-то из леса, и хочется ей туда, там её дом. Русалки, видно, ищут её, кличут, и понимаю я, что за семью они теперь для неё, новая у неё жизнь, пусть и иная. Вижу, что мучается она, так и сердце моё не железное. Говорю, коль идти к своим хочешь, так иди, отпущу я тебя. Попрощаемся да ступай, помнить тебя буду до самого гроба. И прижалась она тогда ко мне впервые с тех пор, как из леса пришла, будто вправду дочь родная. Полились слёзы из моих глаз, да и она заплакала, говорит, спасибо тебе. Не помню я тебя, прости меня за то и не серчай, да только вижу, что любила ты меня, когда я человеком была. Отпусти же меня, теперь я смогу тебя помнить, буду знать, что есть кто-то, кто меня и сейчас любит.