Онлайн книга «Русалочье солнце»
|
Вот и папоротники стали попадаться всё чаще, повлажнела почва, зябко стало Никитке. Солнце закатное ни света, ни тепла в такой лесной глуши не даёт, да и болото близко. Наполняет оно водой лесную землю, питает остролистные, опасные травы: только рукой по ним проведёшь, заплатишь кровавую цену – режет болотная трава-осотница кожу, оставляет на лезвии своём капли крови. И кровавыми каплями размётаны по мху цветы брусники, что к осени даст миру алые ягоды. Ступает по цветам мальчонка, идёт вперёд, ничего уж кроме вороны не видит. Не замечает, как у папоротниковых корней сгущается ночь, как зажигают светляки свои беспокойные фонари, поднимается зелёное марево от земли вверх, подсвечивает влажную дымку. Ещё немного, и загорятся над кочками мшистыми болотные огоньки, зелёные да жёлтые, закружатся над самыми топкими, гиблыми местами, станут звать да манить. Бабка Никитке говорила, что нельзя за теми огоньками угнаться, что в топь жуткую заведут они, а в руки не дадутся: блазни то, души утопших в болоте, кто в Болотниковы лапы попал, да с концами. Не ходи, говорила старая, по болотам под вечер, манят те огоньки, влекут, сам не заметишь, как в трясине увязнешь. Вспомнил малец бабкины слова, да ведь не за огнями шёл он, а за вороной настырной, горластой. Стал мох разделяться на отдельные островки-холмики, а между ними не твердь-земля, вода там болотная, ледяная. Чем дальше зайдёшь, тем жаднее топь, места то заброшенные, нехоженые. Проваливаются детские ступни всё глубже в воду, вот уж лапоток потерялся, да только всё идёт Никитка упрямо, бросает камушки в галдящую ворону. И камушков уже не достать – скрыла их вода, осыпались из влажного подола на илистое дно. Тут-то и понял Никитка, что тянет его вниз болотная жижа, обнимает ласково зелёными руками, рясковым одеяльцем окутывает. И перепугался малец, голосить стал, да чем больше орёшь и трепыхаешься, тем сильнее глубина тянет. Выпростал руки, скребёт осотницу да кочки моховые, только не за что на болоте ухватиться, нет в нём тверди. А ворона знай насмехается, летит над кочками звонкий насмешливый грай, разносит его злое эхо. Любо пернатой глядеть, как тянет паскудника вниз зелёная смерть, как слёзы его смешиваются с тиной. Осмелела ворона, села на кочку болотную возле утопающего мальчонки, нос свой любопытный всё ближе суёт. Грает в самое ухо, крылами чёрными кудри на головушке детской задевает, перелетает с кочки на кочку, да всё близенько-близенько. Дескать, вот она свобода, рядом, под крыльями моими, вспорхну да улечу, а ты тут утопнешь в жиже илистой. Тут-то и просчиталась: схватили вороньи перья детские ручонки, сжались пальчики в судороге, быть беде: тянет малец с собой ворону в болотную бездну. Принялась ворона отбиваться, кричит жалобно, руки мальцу искровила клювом и когтями, да крепко он держит, не щадит вороньих косточек, перья хрупкие в воде мочит, вот уж ряска ими окрасилась. Стало болотное месиво чёрно-зелёным, с перьями вперемешку, треплет Никитка ворону, соломинкой та ему стала, всё равно, за что держаться. С криком заполошным вырвалась она таки, вознеслась ввысь, ударилась о ветку старой сосны посреди болота, что сгнила уж давно – напились воды крепкие корни да задохнулись. Упала ворона на мох, крыло подволакивает, второе ощипано, не хватает перьев – далеко ли улетишь? Вспорхнула ворона, отлетела подальше, но ближайший куст тут же принял её в свои объятия, едва не упала в воду… |