Книга Чудовище, страница 7 – Мария Покусаева

И все шло слишком хорошо.

Идут стрелки, бежит секундная, плетется за ней минутная, за кругом круг, за часом час, пока маятник на цепочке качается из стороны в сторону. Режут ножницы ленточки на куски, бежит ниточка за иглой, держит пену кружев на рукаве.

— это падают бусины на пол, я наклоняюсь за ними, тянусь – и пересчитываю одну за одной, чтобы было ровненько, чтобы знать точно, сколько их, перламутровых кругляшков, раз пересчитываю, другой, третий, пока служанка, приставленная ко мне, не переводит испуганный взгляд с меня на часы.

Матушка говорила, что мне судьбой написано быть счастливой, но я несчастна. Матушка была красавица, каких свет не видывал, все вокруг говорили об этом и говорят до сих пор, замирают перед портретом, как зачарованные, шепчутся, восторгаются, глаза отводят. А я не вышла, не получилась, так, бледная тень, хоть наряжай меня, хоть не наряжай в шелка и бархат, хоть губы кармином раскрась – как чужие будут.

Зеркала надо мной смеются, слуги жалеют, а она, эта чужая, смотрит так, словно не знает, что со мной делать.

Падают на пол обрезки синего-синего бархата.

С шипением и шуршанием ползет лента сквозь ткань вслед за иглой – острой, сверкающей.

Матушка не любила вышивку, хмурилась, кололась иглами, резала руки шелковыми нитями, путалась в них. Она любила цветы: от ее ладоней они сами вверх тянулись, только прикоснись она к стеблю. Она любила гулять среди яблонь, любила розы и лилии, любила вьюнки, оплетающие беседку и перила, любила весну и морозные цветы на окнах любила – и под ее ладонью они тоже расцветали не хуже роз или крокусов.

А я люблю иголки.

Я люблю звук, с которым сверкающий кончик вонзается в ткань, разрушая переплетение нитей.

Я люблю ножницы.

Мне нравится резать ткань и бумагу, нравится видеть, как материал становится податливым, как расползается в разные стороны из-под лезвий.

Атлас и бархат, шелк и кружево, перья и волосы, кожа и ногти, нитки и ленты, шторы и юбки, чулки и перчатки, письма и карты, ветки растений, листья и крылья.

Мотыльки в комнате на чердаке живут круглый год, только мне никто не верит. А я вижу их ночью: они ползают по кружеву полога над моей кроватью, прилетают и садятся, тяжеленные, белые, мохнатые, если схватить – трепыхаются в руке. У меня в шкатулке лежат их крылья, похожие на осколки тонкого фарфора или пластинки костяного веера, крепкие, блестящие, блекло-белые.

Очень красивые.

Я пересчитываю их, когда остаюсь одна. Их много, но будет больше.

Я бы пришила их к платью, но кто мне позволит?

Течение времени похоже на облепленный мотыльками полог. Я открываю глаза и вижу белесый сумрак утро за утром – он неизменен.

Мой мир состоит из белого: снежно-белого – как фарфор и зима за окнами, как накрахмаленные юбки и кружева; молочно-белого – как то, что меня заставляют пить на ночь, как метель в сумерках; грязно-белого – как весна; мрачно-белого – как эти стены и потолок, которые я вижу каждый день вот уже много лет; чистейшего белого – как помыслы ребенка, как невинность и простыни на моей кровати. Как крылья мотыльков в шкатулке.

Я прячу ее, и пока чудесным образом ни одна служанка, приставленная, чтобы беречь меня, следить за мной, любить меня, жалить меня своей острой жалостью, отбирать у меня иглы и ножницы, – ни одна из этих сторожевых сук не добралась ни до шкатулки, ни до иных моих тайн.