Книга Чудовище, страница 10 – Мария Покусаева

Потому что с портрета в гостиной на меня смотрела моя мать – восхитительная, сияющая красавица, именно такая, как я ее запомнила: золотоволосая, величественная, в зеленом бархате платья, с цветущей веткой яблони в руке.

Я никогда не думала о том, что хочу быть похожей на нее, потому что, наверное, она умерла раньше, чем я успела осознать это желание, а потом моя жизнь превратилась в белый туман скорби, но сегодня я впервые почувствовала обиду.

Те девочки, нежданно для меня названные моими сестрами, были бледны и черноволосы, со злыми глазами некрасивых умниц. Тонкогубые, угрюмые, вечно сутулые, похожие на воронят, они сейчас веселились где-то там, с другой стороны моего мира, и чужая мне женщина, которой принадлежала треть этого дома, смотрела на них так, как на меня никто никогда не посмотрит.

С тем восхищением, с которым лишь мать может смотреть на свое дитя, каким бы некрасивым и несовершенным оно ни было.

Когда няня пришла ко мне, чтобы посвятить положенное время рукоделию, я попросила ее помочь мне сшить платье, не похожее ни на одно из тех, которые я привыкла носить. Она посмотрела на меня с сомнением и кивнула, снисходительно потакая капризу несчастного ребенка. Но пообещала, что завтра пришлет трех мастериц и посыльного, который купит все необходимое.

Ночью мне снилось, что я стою у постели няни.

Она спала беспокойно, прядь волос прилипла ко лбу, голова металась по подушке, а я стояла, смотрела и думала, что знаю, лабиринтами каких кошмаров она сейчас ходит.

И улыбалась.

Я хотела платье цвета зимних сумерек, искрящееся серебром и синью, со шлейфом невесомым и легким, похожим на морозные цветы на окне.

Или такое платье, чтобы оно было похоже на лунный свет, падающий на сад морозной ночью, чтобы темный бархат подола был украшен сияющими кристаллами и моя бледная кожа, мои белые волосы превращали меня в тонкую лунную принцессу, спустившуюся в людской мир.

Я хотела платье цвета алого яблока, цвета темной крови, но юным девушкам носить такое было не к лицу, поэтому я молчала, упрямо стиснув губы, и резала ножницами серебристую парчу, руководила пятью служанками, вышивающими снежинки на длинных рукавах. Я сама выбрала и ткань, и нежный мех благородного белого цвета, и фасон я тоже выбрала сама, потому что нянюшка моя – жалость такая! – слегла с недугом.

Если мать моя, златовласая дева яблонь, была похожа на дух ранних туманов, на цветущее божество весенних сумерек, то я в смелых мечтах представляла себя воплощением снежного утра, чародейкой из сказки, у которой было волшебное зеркало, превращающее в лед сердца тех, кто смотрел в него. Я грезила этим три дня: в первый я едва смогла заснуть от усталости, во второй я исколола иголкой пальцы так, что пришлось отложить ее и алчно смотреть, как пять служанок, усталых, безропотных, продолжают работать – от утренней зари и до вечерней, а потом при свете десятков свечей.

На третий день я примерила три платья, и каждое из них мне понравилось.

На четвертый моя няня умерла.

Я ходила по дому бледной тенью, одетой в черный бархат, и прятала за печалью и смутную радость от обретенной свободы, и удовольствие, с которым я касалась перил и стен, серебряных вилок и дорогих тканей, – то удовольствие, с которым я ела, с которым читала и гуляла по саду. Я прятала за печалью странное любопытство, потому что мир вокруг я открывала заново, заново училась ходить, дышать и смотреть, будто бы все это время, все эти долгие годы я спала в уютном коконе и сейчас наконец смогла взлететь и расправить крылья.