Книга Шесть зимних ночей, страница 98 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Когти больно вонзились в кожу.

Луиза не пикнула, только сглотнула горчащую слюну.

Старуха была ниже ее почти на голову, сгорбленной, маленькой, но Луиза совсем оробела.

Что будет дальше? Можно ли вообще отсюда сбежать?

— Боится девица, но молчит, – хмыкнула старуха и схватила Луизу за руку. – А ручки белые, нежные, работы не знали. Лентяйка ко мне пришла, значит.

Голос ее звучал почти злорадно.

Луиза, которая вовсе не считала себя лентяйкой – она прилежно училась всему, что должна была знать девица ее возраста, – не сдержала возмущенный вздох.

— Я не лентяйка! – сказала она.

— Правда? – глаза старухи уставились на Луизу.

Солнце уже взошло, и можно было разглядеть, что они были ясными, почти яркими, похожими на серое зимнее небо. И очень умными.

— Правда! – выпалила Луиза и тут же пожалела о том.

— Ну раз не лентяйка, то докажешь мне это, – сухие старушечьи губы растянулись в улыбке, почти хищной. Казалось, даже мелькнули клыки. – Докажешь – щедро вознагражу. А нет…

Она замолчала.

А потом цокнула языком, ущипнула Луизу за плечо, больно, и покачала головой.

— А нет, то не посмотрю, что ты костлявая – превращу в утку и съем.

Клементина появилась не так, как остальные другие женщины. Не было пикников, музыкальных вечеров или совместных прогулок, на которых Луизе задавали глупые, лишние вопросы. Не было подарков, которые выглядели как попытки купить любовь будущей падчерицы.

Нет, Клементину отец привез из путешествия к югу, в которое отправился по делам, как до того привозил разные диковинки. Она просто однажды вошла в дверь вслед за ним – и обвела холл цепким взглядом. И осталась.

А потом была скромная свадьба, на которой Луиза старалась спрятать за сияющей улыбкой жестокую, злую обиду.

Клементина быстро взяла все в свои руки. Дом стал чище, слуги – послушнее, обеды – вкуснее. На столе появились дорогой фарфор, серебряные приборы и свежие цветы. Одичавший сад рядом с домом, заброшенность которого Луиза по-своему любила, вычистили от сорняков, постригли в нем кусты и деревья – и гости, которых Клементина время от времени приглашала, бродили по его дорожкам, восхищенно ахая.

А Клементина смотрела на это, сидя за белоснежным столиком у куста поздних роз, и Луизе казалось, что из-под широкополой темной шляпы глаза мачехи блестят самодовольством. Улыбка у нее была острой, неприветливой и хитрой, а зубы – белыми и мелкими, как жемчуг в ожерелье.

Стоило отдать должное и пирогам, которые новая кухарка делала такими вкусными, что невозможно было не взять еще кусочек! И тому, как посвежел дом: в нем пахло лавандой, розами и мятой, а отцовские сокровища были расставлены по местам. И тому, что к приходу холодов в комнатах прочистили камины, а в ногах на кровати у Луизы всегда лежала грелка.

И тому, что Клементина не пыталась понравиться Луизе – не льстила, не подкупала, не поджимала капризно губы, когда падчерица отказывалась от прогулки с ней, ссылаясь на головную боль или урок по чистописанию. Клементина даже никогда не спрашивала про ту, прежнюю леди Голдсмит – мать Луизы, как это любили делать другие женщины. Клементину больше интересовал сам лорд Голдсмит, а еще – разговоры о политике, торговых путях и ценах на зерно. Скучно и совсем не по-женски!

Луизе казалось, что мачеха часть за частью завоевывала ее собственный мир: любовь лорда Голдсмита, которая до того принадлежала только его дочери, право распоряжаться в доме, уважение слуг и симпатии соседей.