Книга Шесть зимних ночей, страница 104 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Луиза увидела себя – и опять не узнала.

У нее не было времени смотреться в зеркала, а отражение в оконных стеклах было неверным, блеклым, ускользающим, как дым. В новой Луизе было мало от Луизы прежней, новая Луиза была худой и бледной тенью себя, она не улыбалась, и волосы, убранные со лба косынкой, были тусклыми. Ни золотых локонов, ни лучистого взгляда, ни шелка и кружева на юбке. И сама юбка – серая, а не лазурная.

И красноватые от холода руки.

Луизе вдруг стало жалко себя, перед глазами все расплылось от слез, а потом…

…А потом в зеркале снова отразилась другая комната. Спальня Луизы. И в кресле, которое Луиза так любила, сидел ее отец, закрывая лицо руками. Луиза метнулась вперед, натолкнулась руками на холодное стекло; а там, в глубине комнаты, Клементина помогла ее отцу встать и обняла его, как потерянного ребенка.

Она посмотрела на Луизу – или это была иллюзия? – и ее взгляд наполнился глубокой печалью. Настоящей.

Луиза отшатнулась, задела что-то, раздался треск, звон – и из спальни ведьмы выскочила уже не девочка Луиза, а Луиза-кошка, испуганная, как все кошки, и потому не видящая ничего.

Луиза-кошка металась по дому, от окна к окну, из комнаты в комнату, ей хотелось забиться под кресло и спрятаться, потому что вот теперь-то все станет явным! Запрет нарушен, Зимняя Госпожа превратит ее в утку и засунет в огромную печь на кухне! Или даже во что похуже – в крысу или в крошечную птичку, из тех, за которыми охотятся кошки.

Луиза пробежала мимо окна, ведущего в тот странный лес, где она слышала флейту. Вдоль стены, прижимаясь к ступеням, сбежала по лестнице вниз, метнулась вдоль коридора – и остановилась посередине.

Потому что в одном из окон снова был ее родной сад.

Припорошенный снегом, он казался чистым, как наряд невесты, и был пуст: ни слуг, ни хозяев. Яркое зимнее солнце заставляло снег сиять и искриться.

Окно было приоткрыто. Видимо, Луиза, когда смахивала снег, забыла про задвижку. Из окна тянуло свежим морозцем, печным дымом и можжевельником, и Луиза-кошка запрыгнула на подоконник и сунула морду в проем.

Она хотела туда – в свою спальню, к отцу и Клементине: утешить, прыгнуть на колени, ткнуться носом в подбородок.

Где-то в глубине сада послышался голос флейты.

Цепкие пальцы схватили Луизу за шкирку и подняли высоко-высоко над полом.

Ведьма – Зимняя Госпожа, помолодевшая вдруг лет на двадцать, лишившаяся своего горба и чуть-чуть похожая на Клементину, – держала Луизу крепко.

Глаза ее, холодные, как зимнее небо, не были злы.

Скорее в них читалось глубокое сожаление.

— Дурочка, – сказала Зимняя Госпожа. – Это не то окно.

И превратила Луизу в девочку.

Луиза, испуганная до подгибающихся коленей, до холодного кома в животе, посмотрела туда, куда пыталась сбежать: то был вовсе не родительский дом, окруженный садом, а зимняя страшная пустошь, с низкими небесами, бескрайняя, как тоска.

— Мои чары сильны и надежны, – сказала ведьма. – Но твоя тоска так сильна, дитя, и злая воля, живущая в пустошах, цепляется за нее так крепко, что даже эти чары звенят и рвутся.

Луиза подняла взгляд.

Зимняя Госпожа была расстроена, но не зла.

И она вдруг обняла Луизу.

Не превратила Луизу ни в утку, ни в мышь, ни в птичку, не сказала ей, что теперь придется на всю жизнь остаться в этом доме и служить старой ведьме.