Книга Шесть зимних ночей, страница 102 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Того, что сны окажутся реальностью: она забудет, что она была девочкой, что у нее были руки, а не лапы, что она ходила прямо, что ей не хотелось гоняться за тенью снежинок в окне.

Луиза-кошка вытянулась вверх и попыталась открыть дверь лапами и когтями.

Та поддалась, пусть и не сразу, сдвинулась с места, неохотно и медленно, проскрипела что-то – и Луиза-кошка вошла внутрь.

Осторожно-осторожно, опасливо принюхиваясь. Луиза в этот миг радовалась тому, что она – кошка, потому что кошачьи глаза видели в полумраке куда больше, чем человеческие. И уши слышали больше, и запахи, собравшиеся здесь, в темной комнате, были для кошки чем-то вроде книги с картинками.

Луиза прошла внутрь и поняла, что Зимней Госпожи здесь тоже нет.

Был только ее запах – много этого запаха, а еще – много вещей, статуэток, бусин, стеклянных флакончиков на полках, книг, сложенных стопками на столе, пучков трав, висевших под потолком. А еще – зеркало, большое, темное, в резной деревянной раме.

В нем Луиза увидела себя, маленькую белую кошку с испуганно прижатыми ушами и хвостом, кончик которого дергался, и почему-то не смогла отвести взгляд.

До того Луиза не сталкивалась с собой-кошкой вот так, носом к носу, поэтому на миг растерялась и – потерялась. Неужели это правда она?

А комната, темная, полная странных вещей, искаженная в зеркальной глубине, изменилась, стоило Луизе на миг перестать думать о ней. И теперь это была уже другая комната, очень знакомая, теплая, родная, любимая. С лазурным покрывалом на кровати и этажеркой, на которой сама Луиза так любила переставлять безделушки, привезенные отцом из путешествий. С ее акварелями на стенах, с платяным шкафом в углу и креслом, на которое был наброшен плед. Такая, словно Луиза, девочка Луиза, дочь Фрэнсиса Голдсмита, богатого лорда, мецената, владельца торговой компании, вдовца, путешественника, уважаемого человека, только что вышла из собственной спальни, чтобы спуститься, например, к обеду или поехать с отцом и мачехой на прогулку.

Луиза старалась не думать об отце и о доме, но стоило ей увидеть в глубине зеркала свою комнату и свои вещи – стало вдруг больно.

Плачут ли кошки на самом деле? Луиза не знала.

Она выскользнула из спальни Зимней Госпожи и проспала в кресле весь день, до заката, не обращая внимания на снег за окном.

Вечером Госпожа вдруг появилась – так, словно не уходила никуда, довольная и словно чуть помолодевшая, а на следующее утро у Луизы снова было много работы. Потому что снег запорошил окна, застыл у рам твердой корочкой, его нужно было стряхнуть, отколоть слипшиеся ледяные кристаллы.

Руки от этого мерзли, становились красными, а кожа грубела.

Но Луиза не ленилась – и не только из-за того, что не хотела быть превращенной в утку и съеденной, но и потому, что вдруг захотела получить свою награду.

И вернуться домой, к отцу.

Ей начали сниться дом, отец и даже матушка. И потом – Клементина. В странных снах, в которых до того не было места прошлой жизни Луизы, эта жизнь вдруг начала проступать эпизод за эпизодом.

Вот отец привез ту картину, с морем. Матушка рада, но Луиза не может вспомнить ее лица. Только голос, отблеск солнца в золотых волосах, то, как она протягивает руку, подзывая Луизу к себе, и улыбку. Не все лицо, только изгиб прекрасных губ.