Книга По волчьим следам, страница 30 – Диана Чайковская

Даже ему пришлось смириться. Временами Томаш глядел себе под ноги и видел, что стоит на Калиновом мосту, топчется посередине, но никак не может ни пойти дальше – в мёртвые земли, – ни вернуться назад к братьям. А доски под ним прогнивали, и становилось совсем невесело.

Но если бы кто-то предложил Томашу избавиться от шкуры, он бы отказался. Всё же шкура – это хоть какая-то свобода. Да, приходится держать ответ перед Добжей, склонять голову, отдавать часть добычи лесу и стае… «Делиться с братьями», как сказал бы вожак. Томаш скривился. Раньше он бы ещё согласился, но теперь, когда понял, что любая девка может стать частью лесного братства… Ну нет, родниться со смердами – это хуже смерти, хуже спальни с заговорёнными прутьями, чтобы перевёртыш не мог сбежать, хуже причитающих нянек и гнева Кажимера.

– Вроде бы калину ела я, –задумчиво сказала Маржана. – А кривиш-шься ты.

— Мне хочется верить, что ты не безнадёжна, – нашёлся Томаш. – Но волк, который поедает ягоды, выглядит…

Жалко. Мерзко. Отвратительно. Как позорище рода. Он не стал договаривать – Маржана и так поняла и пошла дальше мимо шиповника, колючего, но такого же голого, как и остальной лес.

Волколачке было стыдно, Томашу – тяжело. Желание месить грязь ботинками пропало окончательно, и он, недолго думая, скинул рубаху вместе с портами, положил в суму и вдарился о землю. Кости хрустнули. Мир треснул с дикой болью – нет, к такому нельзя привыкнуть даже с годами – и разорвался лоскутами, а когда сложился снова, то ощущался уже иначе, шумнее, веселее, ярче.

Захотелось есть. Это человек мог довольствоваться малым – зверь же хотел большего. Ему некогда было думать, что плохо, а что хорошо. Томаш подхватил зубами суму и побежал, минуя змеящиеся тропы и хохочущие деревья. Кусты щекотали шерсть, а земля стелилась мягкой скатертью, ещё не травянистой, но уже не мёрзлой.

Томаш чувствовал, как приближались деревни, и стремился туда. Ох, как ему хотелось напиться коровьего молока и перекусить какой-нибудь козой! Домашнее мясо всегда было мягче и нежнее лесного. Это признавал и Добжа, когда выходил на охоту и уничтожал скот. Надо отдать ему должное: старый волк всегда оставлял хотя бы одну козу или овечку, чтобы люди не жили впроголодь и размножали домашнее зверьё. Так же, как охотники жертвовали лесу часть добычи или не убивали детёнышей.

3.

Градька устало фырчал. Бежать быстрее ему не хотелось. Чонгар его понимал: в последнее время они носились без отдыха, если не считать передышки в Горобовке. Он тоже находился на пределе своих сил, словно весь свой пыл растратил уже давно. Оно и понятно: после бойни многие чародеи казались истощёнными, а воины… Да кто как: одни сходили с ума, другие спокойно продолжали служить князю, третьи разбредались по воеводствам и зарабатывали на хлеб как угодно – от охоты до грабежа.

Как странно: Чонгар не привык использовать ворожбу, но за время охоты на волчонка чародейство впилось в его душу когтями. Потом придётся вырываться с боем. Великая сила, называется. Неудивительно, что хребет сгибался всё сильнее и не хотел разгибаться.

По дороге попадались маленькие селения, хлипкие и бедные. Каково же было удивление Чонгара, когда за парой не самых ухоженных изб нашёлся постоялый двор. Такой же захудалый, впрочем, но лучше, чем ничего. Градька тоже улыбнулся, как будто понял: вот-вот отдохнут и поедят.