Книга Сказки печали и радости, страница 58 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Может, она просто не понимает его? Может, сама себе глупости надумала? И потому спросила самое безобидное, что в голову пришло:

— Предлагаешь нарушить ритуал? – Маришка обхватила себя руками, словно пытаясь укрыться от пробирающего до костей сквозняка. – Еще хватает тех, кто в него верит, и если Настенька вернется в слезах, меня обвиняя, то многих это приведет в ужас.

А ей самой может стоить жизни. Пусть Ратко говорит, что остальные ворчат на старый обряд, на жреца, на необходимость снова урезать пайки – они все равно в него верят. Верят в то, что однажды случится чудо: злой бог станет добрым, придет Весна-Красна, согреет своим дыханием – и обнажатся опушки, и зацветут цветы, и навсегда отступит убийственный мороз.

От такой надежды не отказываются.

— Если и нарушить, то тайно. Я не призываю тебя отнимать у сестры корзину с пайками. Но почему бы не проследить, где она их оставит, и не вернуть тайком на склад?

— И избу согреть, и дрова не потратить?

Ратко кивнул, и Маришка горько усмехнулась, отчетливо ощущая, как изнутри превращается в чистый лед. Лучше бы он и впрямь что-то дурное задумал. Ведь он трусил, просто трусил, как и другие рабочие, о которых он с таким пренебрежением говорил! Ее руками захотел льда наколоть.

Разочарование убило все чувства быстрее, чем мороз – хрупкие саженцы.

Маришка с трудом улыбнулась.

— Рискованная идея, но заманчивая, весьма заманчивая.

Ратко просиял.

— Тогда тебе лучше поспешить, пока следы еще можно различить. Не волнуйся, жрец не узнает, что ты ушла, – я поговорю с остальными, мы тебя прикроем.

Он даже не сомневался, что она согласится. И даже не предложил пойти вместе.

И это ранило сильнее всего.

Маришка кивнула и, больше не взглянув на Ратко, вышла.

Кисель она так и не допила.

* * *

За частоколом начинался другой мир – опасный и запретный. Маришке и прежде случалось выходить в ледяной лес, но никогда еще ей не было так страшно. Словно она пересекла незримую черту, навсегда лишившись права вернуться. Словно шагнула из понятного и обыденного мира живых – в бескрайнюю бесприютную Навь.

Солнце еще не взошло, и горизонт едва окрасился серым. Маришка прищурилась, всматриваясь в сумрачную дымку – днем неминуемо налетит вьюга. Стоит поспешить – иначе вьюга закружит, оглушит и ослепит, и останешься в лесу еще одной снежной кочкой среди деревьев.

У ворот снег был исчерчен следами людей и глубокими колеями колес. Но дальше, к северу, где чернели мертвые деревья, только одна цепочка следов разрывала гладь белизны. Пусть днем метель и заметет все начисто, а все же Маришка старалась след в след шагать. И идти так легче – да и не так страшно.

Маришка выдохнула облачко пара, и оно густым инеем осело на воротнике. Если даже ей здесь не по себе, то каково было Настеньке?

Слева серела стена – высокая и длинная, насколько хватает глаз. Никто не знал, что за ней – она прорезала лес насквозь, и даже самые смелые юнцы старались не подходить к ней. Говорят, стена заканчивается огромными вратами, которые никогда не открываются. Говорят, за вратами живет бог мороза, и стена сдерживает его убийственное дыхание. Говорят, только наследники жреца могут пройти через эти врата – но они, конечно, никому об этом не рассказывают.

Одно Маришка знала точно – близко к стене опасно подходить по весьма прозаичной причине: вдоль нее тянется глубокий овраг, засыпанный снегом и колотым льдом, таким острым, что может насквозь пробить человека. Именно так и погиб ее отец – полез за одним из сорванцов, вытащил того, да сорвался сам. До сих пор, если закрыть глаза, можно увидеть, как дымится на морозе кровь, ослепительно алая на безупречной белизне.