Книга Сказки печали и радости, страница 51 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Иван принял это за шутку.

— С такой ратью, – сказал он ласково, – не будет престола, который я не смогу взять сам. – И переменился в лице. – Разве я не справедлив к тебе, царевна? Я не беспокоил тебя несколько лун. Пора бы сделать для меня хоть что-то.

Он поднялся.

— Сколько тебе нужно времени?

Царевна посмотрела словно бы сквозь него. Обронила бесцветно:

— Не знаю.

— Давай договоримся так. – Иван подхватил плащ. – Начни работу, и через пару седмиц мы примеримся, что у тебя получается… Ты меня слушаешь?

Царевна не слушала, но кивнула. Да, мол.

— Тогда славно, – заключил Иван голосом, каким дружинников в бой отправлял: каждое слово казалось весомым и падало, точно камень. Царевне даже пришлось снова поднять на него взгляд. – Оставлю тебя сейчас.

С мгновение они смотрели друг другу в глаза, и царевне почудилось, что она различила в черных зрачках Ивана блики огня из очага, – хотя это, конечно, было невозможно на таком расстоянии. А потом Иван склонил голову на прощание.

— Я на тебя надеюсь, – сказал он серьезно.

И оставил ее одну.

Царевна тут же прижала руку к задней поверхности шеи – там начало ощутимо печь. Человеческая кожа требовала, чтобы ее обрядили в лягушачью шкурку: слишком долго царевна оставалась в девичьем теле.

Не осознавая, подсела ближе к огню и потянулась к шкурке на сундуке. Подумала: и что теперь?

Царевна хотела бы верить, что создать целую рать ей не по силам, но пораженно осознала: она уже понимала, как ей следовало поступить. Она повелела бы Марье принести ей для колдовства косточки фруктов и ягод, семена цветов и злаков и каждый вечер, надрезав себе ладони, баюкала бы их в горсти. Она шептала бы им чародейские слова и пела бы о потусторонних землях, лежащих за дымной рекой. Потом ссыпала бы себе в рукава все до последнего семечка, а перед рассветом выбрасывала бы во двор: хочешь-не хочешь, стражникам пришлось бы ей это позволить.

Из косточек и семян, обагренных ее кровью, вырастали бы не сады и не колосящиеся поля – ратники, не знающие жалости. Там, где они прошли, оставалась бы выжженная земля да обгоревшие остовы изб, юрт и неизвестно еще каких жилищ. И люди, люди… Тысячи покалеченных судеб: суматоха и крики, рвущиеся одежды, ломающиеся кости, заливистый детский плач.

Лягушачья шкурка слегка хрустнула в ладонях. Царевна склонилась к ней, приподняла ее повыше.

— Если это – полгоря, чернокнижник… – произнесла тихо, медленно проговаривая каждое слово, – если это только половина… То что тогда горе?

Реки бурлят от жара. С треском падают городские стены. А то, что случается потом, не лучше: дым рассеивается, уцелевшая скотина воет от голода, и выжившие всхлипывают по убитым…

Как же тогда сказал Кош Бессмертный? Если она уничтожит лягушачью шкурку, то узнает, что такое настоящее проклятие?

Царевна расправила плечи. Глубоко вздохнула.

В жизни случается всякое. Может быть, нет проклятия, которое не удалось бы снять. Может быть, нет беды, ожидание которой губительнее, чем сама беда.

Куда она попадет, когда окажется без шкурки? Самое худшее – по ту сторону, в Подземное царство. Однако неужели она не справится с этим? Неужели предпочтет коротать в этой комнате долгие годы?..

Царевна облизнула пересохшие губы.

Сердце бешено бухало. В животе стянулся узел.