Книга Блошиный рынок, страница 37 – Татьяна Мастрюкова

Я как-то не очень просекал его юмор.

— А разве может мертвый к живому ходить? — спросил вдруг дед, внимательно глядя на меня.

Будто чего-то ждал, чтобы я как-то отреагировал по-особому. Я не понимал, но все равно говорил:

— Я все понял, дед.

— Все понял, значит? Хорошо... — И замолк, задумавшись о чем-то своем.

* * *

Я украл дощечку с Есениным, хотя она стоила копейки, а для продавца и вовсе никакой ценности не имела. На меня он не подумал, ведь кто я был — простой зевака, случайно притормозивший у прилавка, пока какая-то дама-покупательница приценивалась то к одной, то к другой вещице.

А может, он вообще не обнаружил пропажу. Похож был на залетного, то есть работал на более крупного продавца, пока тот обслуживал другой прилавок. Известны мне такие: прибегают самые ранние и начинают скупать за бесценок у пенсионеров и других мелких продавцов всякую всячину, чтобы потом выложить у себя с огромной наценкой. Пенсионерам больше всех не везет: они не знают реальных цен, продают свои собственные вещи, купленные во времена молодости и достатка, часто ненадеванную и даже не распакованную одежду, лежащую годами где-то в глубине шифоньера на верхней полке. Приносят игрушки, оставшиеся от детей и ненужные внукам. С удовольствием вступают в беседу, рассказывая даже больше необходимого о себе и о каждой продаваемой вещи. Тусуются друг с другом — эдакий клуб по интересам, а не просто возможность заработать что-то дополнительно, помимо пенсии. Есть и такие, у которых цену спрашивать стыдно, — скажут: «Пять копеек» — и сожмутся, будто не свои вещи продавать пришли, а милостыню просят. Лучше самому назвать приемлемую цену, так тебе еще и подарочек сунут, конфетку. Спасибо, мол, за покупку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тогда, в доме у дедова знакомца, Алексея Ивановича, мы есть не стали.

— Мы перекантоваться пришли, а не объедать.

Дед быстро отвел меня к ларьку с чебуреками, где мы с ним поели. Эти чебуреки почему-то показались мне чрезвычайно вкусными, наверное, я сильно проголодался. А когда вернулись, Алексей Иванович сидел одиноко на кухне и ковырял алюминиевой вилкой прямо в банке со шпротами, вскрытой очень неумело. Перед ним стояла бутылка с мутной жидкостью, как я сейчас понимаю, с самогоном. Вот только тогда, как дед научил, я вежливо сказал:

— Прошу пустить нас ночевать. Нам не век вековать, ночь ночевать.

Именно такими словами. Как у чужого домового просишься. Это мне потом уже дед рассказал, не помню уже, с чего у нас разговор зашел.

Я был уверен, что Алексей Иванович пошутит по этому поводу, но он только молча и важно кивнул, разрешая. Это был единственный наш с ним разговор, да и то говорил-то только я. Мой дед на правах старого приятеля бесцеремонно открыл ящик кухонного шкафа, порылся в столовых приборах, вытащил повидавшую жизнь вилку и тоже присел к Алексею Ивановичу, с ходу подцепив шпротину, — вопреки своим собственным словам, что не объедать человека пришли.

Потом дед Власий как бы мимоходом повернулся ко мне и головой мотнул: мол, выйди, недетское это дело. Ступай, ступай.

Поскольку я был сыт, а трапеза дедова приятеля вызывала у меня некоторую брезгливость, я без сожаления покинул стариков (а пятьдесят лет для меня, мелкого, был уже пожилой возраст, потому Алексей Иванович тоже вполне подпадал под эту категорию) и пошел шататься по участку и разглядывать железяки, щедро рассыпанные тут и там.