Книга Блошиный рынок, страница 40 – Татьяна Мастрюкова

А в случае, если это не заколдованный предмет, а выродок того нечистого, который настоящего человеческого младенца украл, то нечистый не даст свое дитя убить, обменится обратно.

Да пожалела Петюниха. Только через порог поднимет орущего запеленутого подменыша, а бросить — никак.

— Не могу, — говорит. — Знаю, что не мой, а не могу. Кабы сам сразу умер бы, так все легче. А так — не могу.

Бабы тихонько судачили:

— Врет Петюниха. Уже один раз роняла, вот второй раз и не хочет — убьет совсем.

Мы с подменышем — ровесники, хотя с виду не скажешь. Паха — здоровенный лось, будто на четыре года меня старше. Но мы почти в одно время появились у наших матерей. Я-то родился, а Паха — не знаю что.

Петюниха в своей бане рожала, а моя мама — дома, поскольку не успела в больничку доехать и фельдшера не дождалась.

Меня тоже тетя Домна принимала. Только мне она сразу под подушку вилочку положила, зубьями к ногам, с приговором: «На вилочку ложись, ничего не боись!» А вот моя мама забоялась, что я поранюсь, но тетя Домна успокоила:

— Мал еще подушки двигать. А кто недобрый сунется, сразу и напорется.

Обычно, говорит, под колыбель под изголовьем топор кладут, а под подушку — ножницы, от нечистой силы оберег. Но в нашем доме ножницы только одни были, потому мне в зыбку вилочку положили.

И все про эту вилочку знали.

А что Петюнихиному ребенку ничего не подложила для оберега, так это потому, что пожадничала Петюниха, спровадила побыстрее повитуху, чтобы поменьше благодарить. Деньгами-то тетя Домна не брала, принимала кто что даст: может, яички, молоко, масло, или сала шматок, или отрез ткани «на рукава», или приходили к ней по хозяйству помочь.

Или, может, тетя Домна, как все повитухи, смогла увидеть через окошко Пахину судьбу. Рассказывать об этом повитуха не имеет права, в тайне хранит.

Теперь Паха ненавидит меня.

— Ви-и-илочка! — тянет хрипло, и насмешливо, и с ненавистью.

Как увидит меня, а рядом никого нет, начинает зазывать гугнивым своим голосом:

— Пойдем в подвал, что покажу! Пойдем в сарайку, что покажу!

И лицо делает умильное, щеки растягивает, губами толстыми шлепает. А если удастся меня за рукав схватить, то как клещами держит, тянет за собой:

— Поменяемся? Тебя должны были взять, ви-и-илоч- ка спасла. Тебя на меня подменили. Ставай на мое место. Попробуй. Тебе понравится. Пойдем, покажу как.

Я молча вырывался. Глазки-щелочки Пахи недобро темнели, и казалось, сейчас в висок меня кулаком жахнет и затащит-таки в подвал или сарайку. Однажды я даже рукав порвал, лишь бы сбежать от подменыша. От мамы влетело за испорченную рубашку, но я оправдываться не стал.

И всегда после этого клал вилочку под подушку, и на ночь шептал:

— На вилку ложусь, ничего не боюсь!

Был у нас случай с Мариной. Она только год замужем была и вот родила недавно, в положенный срок.

Сидит в полумраке, дремлет рядом с детской кроваткой. Муж — на посевной, она его и не ждет. А тут слышит, вроде кто в сенях возится по-хозяйски. Думала, муж за чем-то пришел , окликнула, приглашая поскорее зайти в дом, чтобы малыша не разбудить. Отвлеклась на закряхтевшего во сне ребенка, голову поворачивает, а в дверях стоит Паха. Босой, рубаха навыпуск. И глаза так странно поблескивают. Молча стоит, на кроватку смотрит.