Книга Нежили-небыли, страница 82 – Татьяна Мастрюкова

А толку мне говорить, я тогда немного дичилась деревенских, особенно после похорон, и при этом точно так же стеснялась говорить «нет» и никогда не отказывалась, когда они меня звали гулять, а маленькому братику все были друзья, и никакой беды он не предчувствовал.

«Из Назаровых. Меченые», – услышала я, как про нас говорили местные.

Пошла за уточнением к маме: что это такое, что это означает – меченые?

«Ничего», – ответила мама с таким лицом, что лучше больше не переспрашивать.

Такое лицо у нее бывало, когда она наказывала меня за проступки или шалости молчанием, просто переставала со мной разговаривать, и все. Если уж была крайняя необходимость, то цедила слова без выражения и не улыбалась. И это до сих пор ненавистное «сама знаешь» – да не знаю, раз спрашиваю, а придумывать не хочу!

Считала, да и считает до сих пор, что это самое лучшее наказание, самое, так сказать, щадящее, ведь не физическое, не в угол поставить, не шлепнуть по попе.

Ну вот тогда я тоже напряглась, что спрашиваю что-то не то, и больше тему не поднимала и даже у папы не уточнила. Хотя следовало бы, потому что заметно было, что кое-кто из деревенских изменил к нам отношение. Не все, конечно. Кто-то не просто перестал с нами общаться, но даже на другую сторону улицы переходил, если вдруг встречались, хотя уж улица-то в деревне, по городским меркам, – смех один. А кто-то, наоборот, чуть ли не в друзья набивался.

Особенно вокруг нас с Илюшкой вилась одна старуха, которая, вероятно, тогда вовсе старухой и не была, но мне казалась таковой из-за седых волос, а также манеры одеваться в мешковатое, вытянутое серо-голубое платье и надвигать белый платок на лицо, такое загорелое, что походило на печеную картошку в мундире. При разговоре со взрослыми людьми она как-то сжималась, будто в ожидании удара.

Я говорю о ней с неприязнью, но поначалу плохого впечатления она не производила. Опрятная, аккуратная женщина в возрасте, чистая, пахла какой-то травой и разговаривала ласково, с улыбкой.

Это она кормила моего братика блинами и яблоки совала. Илюшка дома яблоки не ел, поскольку даже от яблочного сока начинал покрываться сыпью, опухал весь, но всегда обижался, что ему нельзя. А здесь, в деревне, где их можно было прямо с дерева срывать, не ел, потому что на самом деле не хотел, прямо нос воротил, и я могла при нем без всякого подспудного чувства вины грызть яблоки сколько влезет.

Звали ее Ильинишной, и был у нее сын лет двадцати с чем-то, я этому факту очень удивлялась – не стыковался у меня возраст матери и ребенка. Молодой человек, немного неряшливый, одутловатый какой-то, с психическими особенностями развития, в основном сидел на лавке перед домом и делал работу, не требующую особого внимания, – оба глаза бедняги были затянуты бельмами, что придавало его лицу странное и пугающее мертвое выражение. Особенно жутко мне было, когда он внезапно застывал и медленно-медленно поворачивал голову в сторону заинтересовавшего его звука, кажется, еще и принюхиваясь, как зверь. Он прислушивался так исключительно к нам, детям, хотя никто из деревенских его не дразнил и вообще, кажется, местные внимания на него не обращали, привыкли. Я прибавляла шаг, невольно втягивала голову в плечи и даже старалась дышать потише, чтобы он не услышал, а вот Илюшка его даже не замечал.