Книга Нежили-небыли, страница 79 – Татьяна Мастрюкова

Изосимиха поверить своим глазам не могла, но что было, то было, – на ее глазах под пятерней дядьки булка стала светлеть, как если бы плесень вся в дядькину ладонь уходила, а хлеб очищался. Вот показалась хрусткая желтоватая корочка, ноздреватая, аппетитная, как будто свежая. И запах гнилостный начал пропадать, Изосимиха даже от лица убрала платок, через который предусмотрительно дышала.

Дядька Вася последним усилием взвыл, так что на дворе отозвались собаки, сжал над совершенно обычной, неиспорченной булкой кулак, в который, очевидно, всю заразу собрал, и стремительно метнулся к печи. Распахнул дверцу устья, нимало не заботясь возможностью ожога, сунул кулак внутрь и, разжав пальцы, стряхнул что-то прямо в огонь. Там зашкварчало, засвистело, застреляло, будто горсть пороху сыпанули. Дядька Вася быстро выдернул руку и захлопнул дверцу с таким видом, будто она не горячее кошачьего бока. Но ведь действительно, когда он показал Изосимихе свою руку, там не оказалось ни единого ожога, ни единого пятнышка. А на столе в пакете лежала булка, будто только что из магазина, свежая, без единой точечки.

— А теперь корми, мать! – Довольный, скалится, снова развалился на стуле.

И Изосимиха засуетилась, окрыленная надеждой, заставила стол разносолами, ничего не пожалела. А сама на булку в пакете поглядывает, сквозь непрошеные слезы радости.

— А этот хлеб-то есть можно? – спросила.

Дядька Вася глянул хитро, обгладывая куриную ножку:

— Отчего ж нельзя. Жуй опосля.

И взгоготнул, и из горла его вместе с этим странным смехом вырвалось какое-то жуткое кваканье нечеловеческое, а сам глазами цепко смотрит, и глаза злющие, совсем не смеются, и снова страшно стало Изосимихе и захотелось, чтобы дядька побыстрее ушел восвояси. А тот пока не насытился, толстобрюхий, не торопился.

Все видели эту булку, диву давались, все пришли посмотреть, как дядька Вася лечить может. Передавали из рук в руки, нюхали, а вот на зуб никто не осмелился попробовать почему-то. А так булка и булка, не отличишь. Магазинная, как у всех.

Вечером, как Изосимихин хозяин вернулся, собрались домочадцы за столом, торжественно положили булку на доску, и Изосимиха стала большим хлебным ножом резать ее, предвкушая, как намажет сливочным маслом, не пожалеет, потолще, и сверху – вареньем малиновым, или вообще – колбасу толстыми кружками да с огурцом, с укропчиком и сыру еще – вкуснота! И будут они пировать и насмехаться над колдуном, что посмел угрожать ее мужика испортить.

А булка, такая аппетитная на вид, с золотистой корочкой, мягкая, с вкусным хлебным запахом, внутри оказалась чернее ночи; выжрала плесень все внутренности, весь мякиш, будто под корку угля напихали… Вот и вылечил дядька Вася, зато пожрал от пуза…

Зато Акундин хохотал у себя. Как мимо пройдешь, начинает заливаться гоготом, ржет, аж слюной брызжет, будто шутку какую услышал, по колену себя хлопает.

Когда на деревенском празднике Изосиму бражку поднесли в отдельном стакане, вроде как из соображений гигиены, он про колдуна и не вспомнил. Про бражку потом еще говорил, что водянистая какая-то и не хмельная вовсе. Раньше-то сами всегда варили, особенно на праздники, деревенские, колхозные, никогда не покупали. Вот Изосим выпил и выпил, не заподозрил ничего, не перекрестил – все же советские, атеисты, и пил не через палец – не суеверный же, особенно прилюдно. Не вспомнил даже, кто именно подал стакан, да и разве думаешь о таком, когда среди своих.