Книга Нежили-небыли, страница 45 – Татьяна Мастрюкова

Если сопоставить факты, то даже те люди из бабушкиных рассказов, которые не были колдунами и не баловались знахарством, все равно руководствовались какой-то серой моралью, и, судя по их нехорошим поступкам, чуть ли не все годились в качестве отрицательного примера.

Поскольку бабушка в основном рассказывала о своих однодеревенцах (так она упорно называла жителей своей деревни, упирая на то, что односельчане живут в селе, а они все – деревенские), а в деревнях все жители в той или иной степени друг другу родня, то вполне могло статься, что это были истории о каких-то наших родственниках. Оставалось только радоваться, что никого из них я лично не знаю и что до наших дней, похоже, дожила только моя бабушка.

Впрочем, помню, как-то мы были с папой на стихийном рынке, каких полно расплодилось в одно время в нашем городе и где торговали всем подряд – от свежего мяса до пластмассовых тазов и какого-то барахла.

— Привет, Колян! – вдруг крикнул папа и пояснил мне: – Это Николай Моко́шкин, сын бабушкиного соседа по дому, Якова. Это же тот пацан, который из дома сбегал, помнишь? А, ничего вечно не помнишь! Прямо как я, молодец, Тася. Его предки, кстати, с бабушкиными Назаровыми из одной деревни, дед их до последнего в тех краях торчал, до самой смерти, не хотел уезжать, как все.

Деревенские родственники, только не родственники.

Молодой парень лет шестнадцати, самой обыкновенной внешности, похожий на всех остальных парней нашего города, приветственно поднял руку в ответ, но потом повернулся, будто его окликнул кто-то еще, и так быстро смешался с рыночной толпой, словно и не было никакого Николая Мокошкина. Я только диву далась. То есть буквально повернулся к нам спиной и исчез, как иллюзионист какой-то.

Но я этого Николая больше и не встречала ни разу, ни пока жила у бабушки, ни вроде бы потом. Хотя, может, и встречала, просто не поняла, что это именно он, а не какой-то другой обычный парень, лет шестнадцати-семнадцати. Николай, взрослый, выглядел всегда гораздо младше, чем был на самом деле. Честно говоря, и про отца его Якова я только от папы тогда услыхала, а потом что-то ни разу разговор о нем не заходил, да и о Мокошкиных вообще. Хотя, казалось бы, из одной деревни, должны держаться вместе, хоть знать друг друга чуть ближе, чем остальные… Но я правда ничего такого не знала или не помнила, хотя папа утверждал, что должна была, раз уж он-то помнил, и очень удивлялся моей якобы дырявой памяти. Напоминал, как кто-то из знакомых в шутку говорил, что, мол, вот для вашей девочки, то есть меня, жених – Коля Мокошкин, а мама как на этого знакомого рявкнет: «Нам такой жених не нужен!»

— Как можно такой смешной момент не помнить? – сокрушался папа, стараясь, правда, ударяться в эти воспоминания не при маме. – Когда еще увидишь свою мать, орущую на чужих людей? Когда еще увидишь мать девочки, которой зятья не нужны?

И папа искренне смеялся.

Ну, понятное дело, в его памяти не задерживались только неприятные, по его мнению, моменты, а вот такие смешные, опять-таки по его мнению, очень даже застревали.

Но если думать про этих деревенских знакомцев, как про тех родственников из моих кошмаров и бабушкиных предостерегающих рассказов, то вполне понятно нежелание этих Мокошкиных водиться с нами. И мое нежелание помнить про них всех. Про этих потомков колдунов и ведуний, про желающих знаться со всякой нечистью.