Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 48 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

И только тогда я побежала, не веря своему счастью. Я не осталась снова одинокой, бабушка Ануйка была жива.

* * *

Сначала их именовали кладбищенскими глазастыми цветами, а потом сократили название просто до глаз и приписывали их появление почему-то бабушке Ануйке. Бабушка Ануйка никогда не высаживала их и запрещала это делать другим, но люди всегда переворачивали все с ног на голову.

Со временем, когда бабушки Ануйки не стало, деревенские снова не постеснялись переиначить название фиолетовых цветов с ярко-желтой сердцевиной. Наблюдающее и пугающее растение тогда стало называться глазами Ануйки, а сейчас носит весьма безобидное имя – анютины глазки.

Я пришла в прошлую субботу на наше кладбище, а с бабушкиным участком что-то неладно…

Вообще-то кладбище – довольно безопасное место, если, конечно, вы пришли сюда с благими намерениями. Проверка собственной храбрости, кстати, под них не подпадает, уж извините. В остальном, как там мы в детстве декламировали: «Кладбище открыто для живых навек. Заходи скорее, всякий человек!»

Заложено наше кладбище было как моровое, в разгар бушующей чумы, в восемнадцатом веке. После усмирения страшной болезни, сильно сократившей население города, необходимость в большом количестве погостов отпала – потенциальных покойников столько не набиралось. Но нашему кладбищу повезло – его решили оставить, и небольшое, даже тесное, оно продолжает существовать, уже ничем не напоминая об истории своего основания.

Из чумного оно превратилось в купеческое. Купцы не жаловали вычурные надгробия и скульптуры, предпочитая скромные обелиски из черного гранита, без эпитафий и украшений, зато дату рождения и смерти указывали с точностью до дней и даже часов.

Обычно крестьян, которым не суждено было вернуться домой из города живыми, по традиции, сохранявшейся аж до первых лет советской власти, хоронили при дороге, ведущей на их родину. Так на старых городских кладбищах собирались своеобразные землячества, на нашем – сергиево-посадские и ярославские уроженцы, считай, соседи.

На кладбище мы всегда ходили вдвоем с бабушкой. Наверное, поэтому мысленно я всегда называла родные могилки бабушкиным участком. Сначала я ходила с бабушкой, потом – к бабушке. К бабушке-покоенке.

Одна пересадка с красной линии на оранжевую, потом минут десять по мосту через железную дорогу, и мы на месте.

Если прочертить линии от одного родственного захоронения до другого, а потом до третьего, то выходит треугольник, острым концом указывающий на церковь или сразу на выход с кладбища – такая своеобразная стрелка, не ошибешься. Есть и другие ориентиры: у Козловых надо свернуть налево, напротив – Малавины, а Палишневы – наши соседи по бабушкиному участку.

Могильные участки чем-то похожи на дачные, как бы странно это ни звучало. Даже не дача, а садовое некоммерческое товарищество, с шестью сотками на нос, домишками, огородиками и яркими цветочными грядками за плотной стеной заборов, состряпанных из всего, что смогла применить хозяйская смекалка,– тут и приваренные основы панцирных кроватей, и обрезки труб, и кованые оградки, сквозь которые вылезают наружу плети малины и смородины, а над ними, над «ничейной», общей территорией нависают яблоня, облепиха, вишня и ирга. И эти плотненькие ряды участков разделены узенькими улочками, где едва проедет запорожец или жигуленок, зато бесстрашно гоняют на великах ребята, приехавшие на каникулы. А забор вокруг СНТ прочно отделяет своих от чужих, тех, деревенских, которые постоянно проживают вокруг оплота дачного отдыха и труда и, по слухам, так и норовят проникнуть в святая святых через наглухо запертую калитку на задах участков, которая всегда ведет в какой-нибудь лесок, пугающий и одновременно притягивающий дачную ребятню.