Книга Царица острова Кабос, страница 57 – СИрения

Их следующая встреча произошла в дворцовом саду, у фонтана, украшенного мозаикой с изображением океанских течений. Луций на этот раз был менее церемонен, более прям.

— Ваш брат — человек незаурядного ума, — начал он, наблюдая, как струи воды рисуют в воздухе радуги. — Его машины… в Риме их оценили бы по достоинству. У нас есть целые цехи, мастерские, где умы, подобные его, не встречают насмешек, а получают все ресурсы для воплощения своих идей.

— Умы, подобные его, рождаются свободными, легат, — парировала Флавия, но без прежней уверенности. — Их нельзя поставить на поток, как производство гвоздей.

— Можно создать среду, где они будут рождаться чаще, — мягко поправил он. — Представьте: Ариэль во главе Академии Искусств и Механики в Риме. Его открытия стали бы достоянием всего цивилизованного мира. А вы… вы могли бы править не просто островом, а протекторатом, чья мудрость и законы распространились бы на десятки городов. Вы бы не подчинялись Риму, принцесса. Вы были бы его самым уважаемым партнером, его жемчужиной.

Он не предлагал подчинения. Он предлагал союз равных, но в его основе лежала неприкрытая лесть и игра на ее тайных амбициях. Флавия всегда чувствовала, что ее предназначение — не просто хранить наследие матери, а приумножить его. Но как? Луций давал ей ответ. Сомнительный, опасный, но такой соблазнительный.

— Мне нужно подумать, — сказала она, и впервые ее голос, всегда такой твердый при дворе, дрогнул.

— Разумеется, — Луций склонил голову, и в его глазах вспыхнула искра торжества. — Мудрость никогда не спешит с выводами.

В это же время в мастерской Ариэля царил хаос иного рода. Принц, придя с утра, обнаружил, что ящик с ключевыми чертежами его метательного аппарата и «воздушного винта» вскрыт, а сами свитки исчезли. По мастерской были разбросаны другие бумаги, создававшие видимость беспорядка, но Ариэль сразу понял — это целенаправленная кража.

В его груди закипела ярость, белая и беспомощная. Он метнулся во дворец, его неистовый вид заставлял слуг шарахаться в стороны. Он не думал, не анализировал. Единственным человеком, которому он мог предъявить претензию, была сестра, доверившаяся римскому шпиону. Он ворвался в ее покои, не обращая внимания на пытавшуюся его остановить служанку.

— Где они? — прошипел он, подступая к Флавии. Его руки сжались в кулаки.

Флавия, сидевшая над картой, подняла на него удивленный, а затем холодный взгляд.

— Уйди, Ариэль. Ты не в себе.

— Чертежи! Мои чертежи исчезли! Тот твой римский «друг»… ты что, рассказала ему о них? Или просто позволила ему обыскать мою мастерскую, пока ты слушала его сладкие речи о «союзе»?

— Как ты смеешь! — Флавия вскочила, ее глаза вспыхнули. — Я не обязана отчитываться перед тобой за свои знакомства! А твои игрушки никого, кроме тебя, не интересуют!

— Игрушки? — он засмеялся, и в его смехе звучала боль. — Да, для тебя и твоих новых друзей это всего лишь игрушки! Для меня же это… — он запнулся, не в силах подобрать слова, чтобы до нее достучаться. — Ты так хочешь власти? Хочешь угодить Риму, что готова продать собственного брата?

— Выйди, — ее голос упал до ледяного шепота, полного непередаваемой обиды и гнева. — Выйди, пока я не велела страже вышвырнуть тебя.

Они стояли, тяжело дыша, разделенные не просто пространством комнаты, а целой пропастью непонимания и взаимных обид. Доверие, то хрупкое братское доверие, что всегда было их опорой, дало первую, страшную трещину.