Книга Право имею, страница 74 – Айлин Лин

— Не волнуйтесь, Александра Николаевна, я буду рядом, подскажу при необходимости имя, — едва заметно улыбнулась женщина, я благодарно ей кивнула, улыбнувшись ей в ответ.

Дядя ждал меня в приёмной, одетый сдержанно, но со вкусом в чёрный фрак и белый жилет, с безукоризненно повязанным галстуком. Вчера он ворчал, что посещать балы в его возрасте это чистой воды издевательство, но сейчас выглядел просто прекрасно и даже воодушевлённо. Впрочем, его можно понять, скука она такая, дама противная.

Оболенский, увидев меня, замер.

— Сашенька, — сказал он после паузы, — как же ты хороша! Глаз не оторвать… И очень похожа на свою матушку. В своё время она считалась первой красавицей петербургского света.

— Спасибо, дядюшка. Вы тоже выглядите просто великолепно! — улыбнулась я, нисколько не лукавя.

Я надела перчатки, шубу и под руку с Михаилом вышла из дома.

Сегодняшнее моё появление в свете можно было бы счесть опрометчивым, и даже глупым. И, понимая все риски, я всё-таки решилась. Во-первых, прятаться больше нельзя, Ольга не будет моим двойником всю жизнь. Во-вторых, я надеялась, что, как оно уже не раз бывало, память девушки проснётся при столкновении с чем-то знакомым. Для Александры Оболенской этот бал, разумеется, не был первым. В шестнадцать лет её уже вывозили в свет, представили множеству людей. Саша бывала на вечерах, балах, визитах, знала многих дворян в лицо. И был шанс, что при встрече с ними воспоминания девушки оживут и мне не придётся краснеть от стыда за неверно сказанную фразу.

Сани катили по промёрзшему вечернему городу. На Невском было людно, несмотря на лютый холод. У витрин ювелиров толпились любопытные, рассматривая сверкающие украшения; двери кондитерских то открывались, то закрывались, выпуская покупателей с ароматной выпечкой в руках.

Дом княгини Долгоруковой стоял на Английской набережной, фасадом к чёрной воде Невы. Двухэтажный особняк, портиком на четыре колонны и крытым подъездом смотрелся не самым большим на этой улице, но… При взгляде на него становилось понятно, что здесь живут весьма и весьма богатые и родовитые люди.

На ступенях лежала красная дорожка, у входа стоял швейцар в праздничной ливрее, а по обе стороны крыльца дежурили лакеи.

И вот наши сани, простояв в очереди, тоже подкатили к парадной лестнице.

Швейцар в красной ливрее с золотым позументом отворил дверцу, и мне в лицо ударил холодный январский воздух. У подъезда шумел разъезд: фыркали лошади, хлопали дверцы, но всё это отошло на задний план, когда над крыльцом под широким полотняным навесом я увидела стеклянные груши ровно светящих электрических ламп…

Долгоруковы показывали, что могут позволить себе будущее.

Михаил Константинович подал мне руку, отвлекая от созерцания и воспоминаний из прежней жизни, вдруг нахлынувших на меня.

В передней, отделанной тёмным дубом, было так же светло. Электричество стояло и в коридоре, ведущем к парадной лестнице. Но в боковых проходах всё ещё мерцали газовые рожки, и эта граница чувствовалась сразу: там, куда гости не ходили, оставались золото и таинственная тень, а по парадной дороге разливался белый, практически дневной свет, освещавший всё, даже самые мелкие детали.

Передав шубу слугам, я машинально оглянулась на зеркало. Платье в электрическом свете мерцало, вспыхивая серебром при малейшем движении. Мадам Лебрен знала своё дело, взятые деньги она отработала по полной.