Книга Право имею, страница 6 – Айлин Лин

Веригин положил карандаш на стол.

— Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?

— Сторона просительницы новых доказательств не представляет, — поднялся Пётр Ильич.

Голубев помолчал дольше необходимого.

— Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.

Судья кивнул.

— Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.

У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Подошёл священник, я дала присягу.

— Назовите суду ваше имя, — обратился ко мне судья.

— Александра Николаевна Оболенская.

— Возраст?

— Двадцать лет.

— Родители ваши?

— Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

— Когда вы их лишились?

— Полтора года назад. Они погибли в дороге.

Он кивнул и продолжил:

— Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме — и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?

Я выдохнула и ответила:

— Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.

На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.

Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.

— Где вы находились до помещения в лечебницу?

— В доме дяди, князя Горчакова.

— Что было с вами в ту пору?

— Мне было худо, — медленно заговорила я. — После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.

— Почему же вас поместили в лечебницу?

— Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли… Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.

Судья не сводил с меня острого взора:

— Кто именно распорядился о вашем помещении туда?

— Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.

Голубев тотчас поднялся.

— Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.

— Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.

— Когда меня везли туда, — собравшись, продолжила я, — со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.

— Почему вы так решили?

— Потому что меня не старались успокоить и даже не пытались вернуть в обычное состояние. Меня ломали через ледяные ванны и странные настойки, туманившие разум.