Книга Пышка для свёкра. Моя будешь, зефирка!, страница 1 – Леса Ран

Глава 1

Аня вошла в квартиру с двумя коробками. В одной — новый миксер, взятый в рассрочку. В другой — двенадцать образцов зефира после сегодняшних курсов.

Ноги гудели, спина ныла. Но внутри теплилась усталая гордость: наконец-то у неё получилась устойчивая меренга. Лиза, преподавательница, даже похвалила: «У тебя талант к текстуре, Ань».

Она поставила коробки на кухонный стол, скинула балетки у порога. Прошла босиком по коридору.

— Паш? Я вернулась.

Из спальни — приглушённый смех. Женский.

Аня замерла. Сердце сначала сжалось, потом забилось часто, тревожно, как мышь в западне.

— Паша? — тише. — Там кто-то?

Смех оборвался. Шорох.

Она толкнула дверь — не потому, что хотела знать. Потому что тело само двинулось, как во сне, когда ноги вязнут в асфальте.

Увидела.

Паша, её муж. Стоит у кровати, застёгивает джинсы. Рядом на постели сидит девушка в одних трусах — дешёвых, синтетических, кружевных — и натягивает блузку. Та самая секретарша Лерочка, которую Паша недавно взял на работу.

В комнате пахло чужими духами и потом. Аня зажала нос — нет, не запах, а подступающие слёзы. Просто сжала переносицу, чтобы не разреветься сразу.

— Анечка, — Лерочка не покраснела, даже не отвела взгляд. Только брови подняла с наглым удивлением. — Ой. А ты дома.

Паша усмехнулся. Медленно, показательно поправил ремень.

— Ты рано, — сказал он. — Ну да ладно. Сама виновата.

Аня не могла вымолвить ни слова. Смотрела на него — и видела чужого человека. Или того же самого, просто маску сбросил.

— Ты чего молчишь? — он шагнул к ней. — Обиделась? А чего обижаться? Посмотри на себя.

Он обвёл рукой её фигуру. Мягкие бока, круглый живот, который она так стеснялась, пышные бёдра. Вчера ей казалось, что он это любит. Сегодня он смотрел так, будто увидел мусор.

— Кто тебя такую трахать будет, Ань? — голос спокойный, почти ласковый. — Ты же растолстела. В 23 года как бабка. Ни карьеры, ни фигуры. Твой зефир никому не нужен, между прочим. Ты просто бьешься в истерике, потому что больше ничего не умеешь.

Слова били не горячо. Холодно. И тяжело, как мешки с песком. Аня не чувствовала ярости. Только боль — тупую, разливающуюся от груди к горлу. И стыд. Горячий, липкий стыд. Потому что он прав, прав? Прав?

Она опустила голову. Плечи дрогнули.

— Я… — выдохнула. — Я не…

Слова закончились. Ком в горле. Слёзы всё-таки потекли — молча, без всхлипов. Просто полосы на щеках. Она не вытирала. Не хотела показывать, как ей больно. Но он и так видел.

— Ой, иди ты в душ, — Паша махнул рукой. — Умойся. И вообще…

— Павел.

Голос из коридора был негромким, ровным. Но в нём читалась сталь.

Все обернулись.

В дверях стоял Игорь Сергеевич. Свёкор. Отец Паши. Чёрная водолазка, седые виски, глаза прищурены. Он держал в руке ключи — видимо, у него были свои.

Никто не знал, как долго он здесь. Но по лицу видно — слышал всё.

— Папа? — Паша побледнел. — Ты чего…

— Зашёл за документами, — спокойно ответил Игорь Сергеевич. — Но дело не в этом.

Он вошёл в комнату, не обращая внимания на Леру, которая съёжилась у стены. Остановился напротив сына. Смерил его взглядом — сверху вниз, хотя Паша был выше.

— Ты, — сказал он тихо, — конченый человек.

— Пап, ты не понимаешь…

— Я всё понимаю. Я двадцать лет прожил с твоей матерью. Она была крупнее Ани. Ни разу — ни разу, слышишь — я не сказал ей таких слов. Даже когда она болела. Даже когда нам было тяжело.