Книга Жизнь под прицелом, страница 70 – Sasha Han

Потом взял гель и начал аккуратно пальцами — холодная субстанция постепенно согревается от кожи, от тепла. Второй рукой киску глажу, пытаюсь возбудить. Влажность появляется медленно, неохотно. Плоховато пока. Тело её сопротивляется — не специально, просто не успевает за ситуацией.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Три пальца входит. Четвёртый добавляю — медленно, осторожно. Только бы они потерпели ещё. Она глубоко дышит — грудная клетка поднимается и опускается, ровно, как должно быть. Ну, вот. Беру член искусственный — поменьше который. У Севы там на любой размерчик. Прижимаю её рукой к кровати и потихонечку — вхожу по миллиметру, чувствуя сопротивление.

— Лесечка, расслабься, всё отлично получается.

Честно говоря, я даже удивляюсь, что она ещё не начала вырываться. Молчит и действительно старается. Ощущаю, как мышцы то сжимаются, то отпускают — она слышит меня и пытается. По ходу, она хорошо понимает, что примерно её ждёт. Вернее, приблизительно представляет. У меня у самого мурашки по коже — ситуация запретная, острая, и это возбуждает сильнее всего остального.

Другой рукой продолжаю — блять, да у неё там узенько так! Надо было ей выпить что-ли дать. Что-то они на неё прям сразу так набросились, даже ничего не предложили.

— Лесечка, а ты какое вино любишь? У Севы вообще всё есть, что ты хочешь?

— Я не пью, — голос глухой, задушенный подушкой. Такой тихий, что я еле разобрал.

Вот это номер. Не ожидал.

— Ну, может, чуть-чуть совсем? — предлагаю снова. Сам, конечно, не останавливаюсь.

— Я вообще не пью.

Тихо. Боится. И это «вообще» — в нём такая усталая окончательность, что мне на секунду стало как-то не по себе.

Тут стучат. Сева заглядывает — дверь распахивается резко, из гостиной врывается шум: чьи-то голоса, смех, музыка. Он стоит в дверях — брюки расстёгнуты, торчит из ширинки, смотрит.

— Ну ты, бля, скоро?

Я нечаянно резко — прям на всю. Она вскрикнула чуть-чуть. Тонко, жалобно. Этот звук — я его помню до сих пор. Прямо в душу.

— Леся-Леся, всё хорошо, я нечаянно.

Но сам держу. Не вынимаю, чтобы она привыкла. Клитор массирую — круговые движения, надавливание. Чувствую, как она слегка отзывается, несмотря ни на что.

— Да сейчас уже. Ну, подождите! — Сева явно не хочет уходить. Стоит, смотрит, тяжело дышит. Она от этого взгляда опять напряглась — и ей больно, слышу, как сдавленно ахнула. Совсем тихо.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Целую в ушко, в шею. Кожа солёная от пота.

— Всё — давай её сюда, по ходу дела разберёмся, — настаивает Сева.

Да уж. Они разберутся, конечно. Я аккуратно вынимаю — она вздрагивает, всхлипывает беззвучно. Что делать. Надо возвращаться.

Они тут же обступают её. Пятеро мужиков, и одна она — маленькая, в чужой спальне, в чужом доме. Блять, ну что за дебилы — ну как так можно?

Я до сих пор думаю иногда: ну как так можно. И понимаю, что я сам тоже — как так можно. Это неудобная мысль, и я её обычно отодвигаю.

Вася, как всё было.

Мы, как обычно, собрались у Севы и уже всё, что нужно, обсудили.

У него классная квартира. Большая гостиная-столовая-кухня, как сейчас принято делать — открытое пространство, высокие потолки, панорамные окна. Свет льётся потоками, отражается на глянцевых поверхностях столешниц и полированного пола. Куча диванов и кресел — мягких, глубоких, тех, в которых тонешь с головой и не хочешь вставать. Удобненько. Пахло у него всегда по-особому — дорогой техникой, кожей диванов, чем-то ещё, что я не мог назвать, но что стойко ассоциировалось с этими вечерами.