Книга Жизнь под прицелом, страница 21 – Sasha Han

Возвращаемся в квартиру Севы на шесть лет назад.

Страх вонзился в меня, как игла со льдом внутри, растекаясь по венам холодной ртутью. Пальцы онемели, покрылись мелкой дрожью — словно чужие, не слушающиеся. Во рту мгновенно пересохло, появился вкус старой монеты, металлический и горький. Они предупредили — обыденно, небрежно, точно обсуждали прогноз погоды на завтра: соседей у Севы нет, квартиры слева и справа пустуют. На всякий случай. Если мне вдруг захочется «пошуметь».

Захочется? У меня вообще не было никаких желаний, кроме одного — испариться, раствориться в воздухе, перестать существовать от обиды на собственную беспредельную глупость. Я слышала собственное дыхание — оно было частым, почти беззвучным, неровным, — и звук этот казался мне посторонним, чужим, будто дышал кто-то другой рядом со мной. Комната вокруг казалась неестественно огромной — потолки уходили куда-то в бесконечность, стены разъезжались в стороны, воздух стал вязким, недостаточным. Каждый вдох давался с усилием, грудная клетка будто сжималась невидимыми тисками, рёбра ныли тупой, ватной болью.

Тот самый красный диван, на котором меня лишали девственности. На стеклянном журнальном столике — пустые бокалы с отпечатками пальцев, белёсый след на стекле, несколько смятых купюр. Запах в квартире — смесь алкоголя, дорогого парфюма и чего-то еще.

Слышу: они продолжали говорить — их голоса доносились приглушённо, словно через толщу воды — и каждое слово оседало на мне свинцовой тяжестью: заткнут рот, если начну кричать. Свяжут руки и ноги. Ни того, ни другого мне категорически, панически не хотелось. Кто-то засмеялся — резко, коротко, и этот смех прорезал воздух, как нож по стеклу. Пульс колотился в висках, в шее, в запястьях — гулкий, частый, заглушающий любые попытки соображать.

Нужно понимать — они были под кокаином. Это объясняло многое: зрачки расширены до чёрных колодцев, глаза блестят лихорадочным, нездоровым блеском, движения резкие, нервные, словно по телу пропускают разряды тока. В воздухе витало что-то хищное, электрическое — ощущение опасности царапало кожу, заставляло сжиматься в комок. Я чувствовала это почти физически — ту особую вибрацию на взводе, которая бьёт в воздух, заставляя твои собственные нервы натягиваться в ответ, как струны, которые вот-вот лопнут.

— Это Глеб, это Тёма и Вася, — представлял мне своих друзей уже Сева, медленно, но методично снимая с меня одежду. Его пальцы скользили по коже холодные, уверенные — точно знающие, что делают, точно имеющие на это право. Я слышала шорох ткани — сначала плечи, потом спина — и каждый такой звук бил куда-то в живот тупым, тяжёлым ударом.

Глеб возвышался надо всеми — под метр девяносто, с такой выправкой, что казалось, он только что сошёл с подиума элитного показа. Знаете, когда говорят — денди. Безупречная осанка, точно выточенная скульптором, движения выверенные, плавные. Он смотрел на меня спокойно, оценивающе — как смотрят на картину в галерее, решая, стоит ли она запрошенной цены. Как будто только подъехал прямиком из Гарварда или Оксфорда, со страниц глянцевого журнала о роскошной жизни. Он сильно выделялся среди остальных — слишком ухоженный, слишком правильный, но именно это правильное было в нём самым опасным.