Книга Эволюционер из трущоб. Том 10, страница 55 – Антон Панарин

Маг Земли, шедший следом, подошел ближе. Присел, приложив правую ладонь к земле и начал шептать. Левой провёл пальцем по воздуху, будто резал его по шву и принялся вычерчивать замысловатые рунические символы.

Раздался гул. Медленный, глухой, как если бы просыпалось нечто под самой кожей мира. Земля дрогнула. И распалась. Сначала появилась трещина. Потом — провал. Земля, сдавшись, разошлась, обнажая пустоту. Чёрную. Глубокую. Голодную.

Подойдя к краю я выбросил руку вперёд, и улыбнулся. Безликий, пытавшийся убить Гаврилова и маму, сегодня будет погребён заживо.

— Если тебя однажды откопают, расскажи потомкам, каково бессмертие на вкус, — прошептал я и вышвырнул Хазарова из пространственного кармана.

Тень. Вспышка. Взрыв искажённой реальности. Хазаров возник так, будто был выдран из другого мира. Раздался истошный крик. В глазах, посаженных глубоко в обгоревшее лицо, отчётливо читалась растерянность, а ещё ужас. Его взгляд сфокусировался на мне, а глотка выдала душераздирающий вопль:

— Когда я вернусь, вы все запла…!!!

Крик оборвался на полуслове, словно кто-то захлопнул старую скрипучую книгу. Разлом сомкнулся. Земля стала гладкой. Без морщин. Без следа. Маг Земли выпрямился и стёр со лба пот. Черчесов повернулся ко мне. Заглянул в глаза и улыбнулся.

— Всё, сынок, — сказал он. Голос был глухим, ровным. — Предатель наказан. А теперь… пошли ужинать.

И мы пошли обратно. По саду, усыпанному талым снегом. Медленно. Под лунным светом.

Пять утра. Мы с графом Черчесовым сидели за банкетным столом, заваленным пустыми тарелками, смятыми салфетками. Свет серебряной люстры бликами плясал по бокалам и столовым приборам.

А Черчесов всё говорил. Говорил без умолку.

— Вот помню, в тридцать втором у Гараниных, был бал на льду. Прямо на Волге, представляешь? Я, как дурак, в мундире и со шпагой, чуть не провалился под лёд. А вытащила меня тогда эта… как же её… — он щёлкнул пальцами, — Ольга Бенуа. Господи, она же потом вышла за штабс-капитана. Да-да, за того… коротышку с глазами, как у мёртвой рыбы. А я ей потом венский вальс под водочку спел. Серьёзно! Под водку! Представляешь?

Он захохотал, вытер слёзы. А я смотрел на него и молчал. Черчесов импульсивный. Непредсказуемый. И в каком-то смысле — опасный. Причём опасность его заключалась во вспыльчивом нраве. Константин Игоревич Архаров был таким же. Возможно, именно поэтому у них с Черчесовым дружба не задалась.

Если бы рядом с Черчесовым была женщина… не просто спутница, а направляющая тихая сила, умеющая говорить тогда, когда мужчина срывается на крик… Тогда бы из Черчесова вышел достойный человек. Он был бы жесток, но справедлив. Суров, но — целостен. А сейчас он… лоскутный. Соткан из несостоявшихся стремлений и разочарований. Лишь подаренные мной фальшивые воспоминания согревают его душу.

Он сделал ещё один глоток. И тут же закашлялся. Негромко, но тяжело, с натугой. Вытер рот салфеткой — ткань в его руке окрасилась в центре. Алое пятно расплылось, будто распустившийся цветок. Мы оба посмотрели на салфетку. Он — с привычной усталостью. Я же понял, что это пятно точно не от вина, это кровь.

— Сынок, — сказал он после паузы, глядя на меня выцветшими глазами, — поедем в Хабаровск.

Я поднял бровь, как бы спрашивая: «Зачем?». Помедлив, Черчесов продолжил, и голос его был уже не пьяный, а серьёзный. Как у человека, который всё решил.