Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 2 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

— Богдан, да ты непростой мальчик. И имя редкое, и группа крови. — Слова доктора вырвали меня из оцепенения. Я еще крепче обнимаю внука и безвольно, как кукла, киваю. — Четвертая, это тебя, небось, папка наградил?

— У его отца вторая, — говорю как по написанному.

— Ну, значит от мамы подарок.

— И у Наташи вторая, — Знаю точно, потому что не раз мы с Гришей шутили, что Леша выбрал себе девушку так похожую на меня. И лицо такое же скуластое и цвет волос, и даже группа крови. Что-то нехорошее колет в груди. Этот диалог вызывает во мне тревогу. Что-то тут не так, вот только не могу понять, что?

Вот и доктор хмурится, отводит взгляд в сторону.

— Ну… Значит от других родственников досталось, — и голос у него при этом такой, что удавиться хочется.

Смотрю на Богдана, вглядываюсь в родные до боли черты — лоб, брови, нос с широкими дугами и даже глаза — все один в один как у Леши. Он же вылитый Оводов, наша порода! От Наташи ему ничего не досталось, настолько Богдан похож на Лешу и на Гришу — своего деда.

И тут я на секунду глохну.

Слепну.

И даже перестаю дышать.

Потому что точно знаю, у кого еще такая редкая группа крови. Всего три процента населения, как любил хвастать муж.

— Доктор, — голос хрипит, как у прокуренной бабки, — а скажите, если у мамы и папы вторая группа крови, то… ну, чисто теоретически, может у ребенка быть четвертая?

— На своей практике я такого не встречал.

— Понятно, — говорю, а пальцы цепляются за кофточку Богдана так крепко, будто это единственное, что держит меня здесь… Будто если отпущу, то упаду навзничь. — А если… Если у его отца четвертая отрицательная группа крови. То…

— Если у отца четвертая, — спокойно, будто маленькой объясняет врач, — а у матери вторая группа крови, то у ребенка может быть вторая, третья и четвертая. Только не первая. Чтобы это знать, не нужно быть врачом, достаточно не прогуливать биологию в школе.

— Я не прогуливала, — киваю я и мысленно добавляю: «И зря».

Потому что тогда я бы не узнала, что мой муж и моя невестка, девочка, которую я считала дочерью, совершили грех. И что все это время они врали мне. Вероломно и нагло, глядя прямо в глаза.

Богдан, разморенный от духоты больницы, зарывается носом у меня в свитере и засыпает. Мой малыш вмиг становится таким тяжелым, что у меня вдруг подгибаются ноги. Я обхватываю его и иду к выходу, а у самой в голове стучит одна мысль:

«Не выдержу. Не по силам мне ношенька».

Когда я оказываюсь в проходе, доктор окликает меня.

— Ирина, простите, не запомнил как по отчеству…

— Евгеньевна, — губы потрескались и тянут противной болью.

— Ирина Евгеньевна, мне очень жаль.

Впервые за все это время он говорит со мной нормально. Не как циничный, все повидавший эскулап, а как обычный человек. Как мужчина.

— Мне тоже, — единственное, что я могу сказать, перед тем, как за мной закрывается дверь.

Хорошо, что Богдан спит. Стараясь не скрипеть половицами, несу его в детскую. Укладываю в кроватку из дубового массива с кружевным балдахином, который я с любовью расшила к выписке из роддома его именем.

Богдан.

Ребенок, данный мне Богом в самый страшный момент. Мой смысл жизни. Спит себе и не знать не знает, что прямо сейчас у меня рушится всё, что я считала незыблемым.

Неужели, Гриша мог такое сделать? Неужели они оба могли?..