Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 9 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

Я выхожу из спальни в комнату, где жила Наташа с Богданом. Вот там оказывается пусто. Особенно страшно это смотрится на контрасте с тем, что было раньше. Я ведь помнила, как выглядела комната еще вчера. Детские вещи, игрушки на полу, куча фотографий, которыми Наташа украшала стены. Сейчас здесь нет ничего. Пустая комната выглядит осиротевшей. Только на ковре, прямо у ножки кровати лежит крошечный носочек. Забытый впопыхах. Белый, с синей полоской.

Я поднимаю его и прижимаю к лицу. Пахнет детским порошком, молоком, Богданом. Внутри что-то сжимается так, что я перестаю дышать. Сглатываю густую вязкую слюну. Потом открываю глаза, иду на кухню и выбрасываю носок в ведро. На дне черного пакета белая тряпочка смотрится как что-то инородное, неправильное.

«Господи, дура, — бьет в голову разрядом. — Богдан-то тут при чем?»

Наклоняюсь, достаю носок обратно, расправляю его на ладони. Возвращаюсь в спальню Наташи и прячу его в верхний ящик комода, туда, где раньше лежали вещи мальчика. Теперь ящик пуст. И это зрелище производит на меня такое страшное впечатление, что меня тошнит. Не морально. Физически. Подступает к горлу. Я упираюсь рукой в стену и замираю. Меня тошнит от этого дома. От его запахов. От его вещей. От следов некогда висевших на стенах фотографий. От самой себя. Впервые в жизни Ирину Оводову, женщину, которая всегда жила правильно и по справедливости, тошнит от самой себя!!!

Я стою так с минуту, потом заставляю себя разогнуться. Нельзя страдать, нельзя скатываться в это состояние, иначе я просто не выберусь обратно. Привычная рутина должна помочь, потому что…

Всегда помогала.

Потому что это то, что я делала в самые страшные дни, заставляя себя не думать и убеждая, что когда-нибудь станет легче.

Не стало. Просто я привыкла к постоянной, тянущей меж ребрами боли.

И сейчас тоже привыкну.

Под горячей водой я стою не меньше получаса. Меня бьет мелкий озноб, и никак не согреться, хотя из крана уже льется кипяток. Одеваюсь, подкрашиваю глаза — тщательно, как перед смотром, — и иду на работу.

Обычно меня подвозил Гриша. Сегодня я шла пешком. Снегопад закончился, и сейчас заснеженный город выглядит празднично, по-новогоднему, несмотря на то, что уже март. Я шагаю быстро, почти строевым шагом, чтобы не замерзнуть. Офис открываю первая. Даже вахтер — и тот приходит после меня.

Включаю компьютер. Почта висит красными флажками — несколько десятков писем. Комитет вдов и матерей не знал выходных. Женщины писали отовсюду. Кто-то не мог добиться положенных выплат за погибшего мужа — военкомат требовал справку за справкой, а справки терялись в кабинетах. Кто-то просил помочь с санаторием для матери-одиночки. У одной женщины, вдовы из нашего гарнизона, сгорел дом, и теперь она ютилась с двумя детьми в общежитии — нужно было подключать юристов, пробивать внеочередное жилье. Я читала и отвечала, составляла запросы, переправляла письма в военную прокуратуру. Работа кипела, и это было спасением.

Постепенно офис наполняется гомоном как растревоженный улей. Сотрудницы приходят одна за другой, здороваются, разбредаются по своим углам. Без конца кипит старый, повидавший виды, чайник со сколом на ручке. В женских коллективах все постоянно пьют чай.

Начался привычный день, полный смеха, разговоров, сплетен.