Книга Девочка с фермы и мажор, страница 123 – Елена Твардовская

— А тебе что во мне нравится? — спросила Ева.

Глеб посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Всё.

Они говорили долго. О том, какие фильмы любят, какую музыку слушают, что едят на завтрак. Оказалось, что она любит кантри, а он — старые рок-баллады. Что она не может жить без кофе, а он пьёт только зелёный чай. Что она ненавидит утренние пробки, а он никогда не ездил на метро.

— Это катастрофа, — сказала Ева, когда они перебрали всё, что могли. — Мы не знаем друг друга.

— Узнаем, — ответил Глеб, и в его голосе было что-то, от чего она замолчала. — У нас есть время.

Костер догорал. Вещи на ветках высохли, и Ева потянулась за толстовкой. Глеб снял свитшот, надел его, и в нём ещё чувствовалось тепло солнца.

— Пора, — сказала Ева, глядя на темнеющее небо.

Они пошли обратно через лес, уже не разговаривая, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... своим. Когда они вышли к полю, луна уже висела над горизонтом, бледная, ещё не набравшая силы, и звёзды только начинали загораться.

У ворот конного клуба они остановились.

— Спасибо, что приехал, — сказала Ева, и её голос был тихим.

— Мне нравится, что ты уже привыкаешь говорить мне «спасибо», — усмехнулся Глеб. — Но не обязательно делать это так часто.

— О, боже, — она закатила глаза, — ты хоть раз можешь быть серьёзным?

Он посмотрел на неё. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза её были такими большими, что он видел в них отражение звёзд.

— Если серьёзно, — сказал он, и его голос стал тише, — то... спасибо за вечер.

Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание, и он — её. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Глеб видел, как дрогнули её ресницы, как она смотрит на его губы, как её рука поднимается, чтобы коснуться его...

— Долго вы ежа отпускали, — голос дедушки был спокойным, но он прозвучал как выстрел.

Ева отпрянула. Отскочила на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

— Ага, — сказала она, и её голос был слишком громким, слишком весёлым. — Он просто... не хотел уходить. Ладно, я к себе. Пока.

Она почти бегом бросилась к дому, и Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё ещё колотится что-то, чему он не давал имени.

— Пока, — сказал он тихо, уже не надеясь, что она услышит.

Он уже собрался идти к машине, когда голос дедушки остановил его.

— Смирнов.

Глеб повернулся. Старик стоял на крыльце, опершись на перила, и в лунном свете его лицо было жёстким, как вырезанное из дерева.

— Я вижу, ты хороший парень, — сказал он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила. — Но твоя фамилия не даёт мне права тебе доверять.

Глеб молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.

— Ева — моя внучка, — продолжал дедушка. — Я вырастил её, когда они с Сёмой остались без родителей. Я видел, как она падала с лошади и поднималась. Как она работала в три смены, чтобы поступить в университет. Как она отказывала себе во всём, чтобы помочь мне сохранить этот клуб.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего Глебу стало не по себе.

— И если я узнаю, что ты её обидел, — голос дедушки стал тише, но острее, — я заставлю тебя об этом пожалеть. Не деньгами, не связями. Я слишком стар для этого. Но я заставлю тебя пожалеть так, как ты и представить себе не можешь.