Онлайн книга «Доктор Пышка для Героя»
|
почти неслышимый сигнал монитора. И каждый раз он возвращался. Сопротивлялся. Яростно, упрямо, как зверь. Не знаю, в какой момент я начала думать о нем не просто как о пациенте. Может быть, когда мои пальцы в очередной раз коснулись его горячей — невероятно горячей, несмотря на потерю крови — кожи, и по моему позвоночнику пробежало что-то странное. Не страх. Не жалость. Что-то, чему я не хотела давать имя прямо там, в операционной, со скальпелем в руках. Когда мы наконец закрыли последний разрез и отправили его в реанимацию, я почувствовала, как подгибаются колени. Незаметно, на долю секунды, но подгибаются. — Держится, — тихо сказал Сомов, снимая маску. Голос у него был усталый и удивленный одновременно. — Крепкий черт. — Такие как он живут войной, — ответила. — Они умеют держаться. Вышла в коридор, прошла в ординаторскую, села, руки дрожали. Не от усталости — это я умею отличать, от чего-то другого. Я сидела в тишине, слушала, как гудит вентилятор в углу, и пыталась понять, почему этот пациент — уже не первый тяжелый, не первый солдат, не первый мужчина на моем операционном столе — оставил после себя этот странный, тревожный след. Кто же ты такой, Лис… Мысль пришла сама, но я прогнала ее. Уснула прямо в кресле — часа на три, не больше. Утром пришла на обход с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием. Он был в сознании. Я услышала еще в коридоре низкий, раздраженный голос, требующий что-то у медсестры Оли, которая отвечала ему тонко и испуганно. Открыла дверь палаты и на секунду замерла. Капитан Тимофей Николаев сидел на кровати. Не лежал. Сидел. Несмотря на запреты, несмотря на капельницу, несмотря на то, что шесть часов назад его зашивали по частям. Простыня сползла до пояса. Широкий перевязанный торс. Под бинтами рельеф мышц, который не скрыть никакими бинтами. Он одной рукой пытался отсоединить иглу от катетера, щурясь от боли, которую, кажется, просто игнорировал. Оля бросила на меня взгляд помощи, я кивнула на дверь, она вышла. — Что вы делаете? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Он медленно повернул голову. Взгляд был тяжелым. Серые глаза, прищуренные, острые. Такие глаза умеют смотреть сквозь стены и людей. Взгляд человека, который привык видеть угрозу раньше, чем она материализуется. Он молча и оценивающе смотрел на меня несколько секунд, и я неожиданно для себя самой ощутила желание сделать шаг назад. Не сделала. — Убираюсь отсюда, — произнес он. Голос низкий, хрипловатый, с какой-то особой тяжестью в каждом слове. — Не люблю больницы. — Вы едва не умерли шесть часов назад, капитан. Лягте обратно. — Уже не умер. Значит, все нормально. — Значит, ничего нормального. Подошла и решительно взяла его руку, ту, которая тянулась к игле. Вернула иглу на место, при этом мои пальцы лежали на его предплечье дольше, чем было нужно. Кожа горела. Температура — почти наверняка. Почувствовала его сильный, ровный, упрямый пульс под пальцами. Он смотрел на мою руку. Потом поднял взгляд к моему лицу. И задержался. Не отводил глаз долго, слишком долго для пациента, слишком долго для первой встречи, слишком долго для человека, которому должно быть больно и плохо. — А ты, значит, главный доктор? — спросил чуть прищурившись. — Заведующая хирургическим отделением, Марина Васильевна Маслова, — отчеканила, убирая |